Ричард Матесон
Рассказы – 

Ах, эта Джулия!

Октябрь

На лекции по английской литературе Эдди Фостер впервые обратил внимание на эту девушку.
И не потому, что она села позади него. Конечно, девушка и раньше попадалась ему на глаза, когда он оглядывал аудиторию, пока профессор Юстон что‑то писал на доске или зачитывал отрывок из учебника. Конечно, он видел ее, входя в аудиторию или выходя из нее. Иной раз проходил мимо нее в коридорах учебных корпусов или по дорожкам кампуса. Однажды она даже коснулась его плеча и протянула ему карандаш, который выпал из кармана.
Но никогда раньше он не мог разглядеть в ней женщину. Во‑первых, если у нее и была впечатляющая фигура, девушка очень искусно прятала ее под одеждой свободного покроя. Во‑вторых, молоденькое лицо не блистало красотой. В‑третьих, тихий и высокий голос.
Эдди невольно задался вопросом, а почему, собственно, он обратил на нее внимание в этот день. Всю лекцию он думал о рыженькой, которая сидела в первом ряду. В пьесе, которая проигрывалась перед его мысленным взором, роли исполняли он и она, одна сладострастная сцена сменяла другую. И когда перед очередным актом поднимался занавес, он услышал за спиной голос:
– Профессор?
– Да, мисс Элдридж.
Эдди через плечо глянул на мисс Элдридж. Вопроса не расслышал, зато пригляделся к простенькому личику, услышал голосок, увидел широченный свитер. И внезапно в голове сверкнула мысль: «Возьми ее».
Эдди резко отвернулся, сердце забилось так, словно слова эти он произнес вслух. Что за идиотская идея? Взять ее? Без всякой фигуры? С детским личиком?
И только тут понял, что идею подсказало ему это самое личико. Детскость, похоже, и возбудила его.
За спиной что‑то упало на пол. Эдди обернулся. Девушка уронила ручку и теперь поднимала ее. Эдди словно прошибло током, когда он увидел, как свитер обтянул грудь. Может, насчет фигуры он зря. Просто ребенок боялся показать свое созревшее тело. Эдди обдало жаром.
«Элдридж Джулия, – прочитал он в ежегоднике, выпущенном колледжем Сент‑Луис. – Искусство и наука».
Как он и ожидал, она не входила ни в женские студенческие общества, ни в какие другие организации. Он смотрел на ее фотографию. Воображение разыгралось: застенчивая, нелюдимая, снедаемая тайными желаниями.
Он должен ее взять.
Почему? Этот вопрос он раз за разом задавал себе, но ответа так и не получил. Однако теперь ее образ никак не желал покинуть его. Он буквально видел, как их тела сплелись на кровати в бунгало мотеля «Хайвей». Настенный обогреватель гонит горячий воздух, а они пируют плотью друг друга – он и этот невинный ребенок.
Зазвенел звонок. Когда студенты выходили из аудитории, Джулия выронила из рук книги.
– Подождите, я их сейчас подберу, – вызвался Эдди.
– Ага. – Она покорно ждала, пока он соберет книги. Уголком глаза он заметил, что ноги у нее гладкие, как слоновая кость. По телу пробежала дрожь, он поднялся, протянул ей книги.
– Вот.
– Спасибо. – Она опустила глаза, на щеках затеплился румянец. А ведь она ничего, подумал Эдди. И фигура при ней. Во всяком случае, есть за что подержаться.
– А что мы должны прочитать к следующему занятию? – услышал он собственный голос.
– «Столик у оркестра», не так ли? – без должной уверенности ответила она.
– Вроде бы да.
Пригласи ее на свидание, потребовал внутренний голос.
– Точно, «Столик у оркестра». Он кивнул. Пригласи немедленно, повторил внутренний голос.
– Так я пошла. – Джулия начала поворачиваться к двери.
Эдди улыбнулся, почувствовал, как скрутило живот.
– Еще увидимся, – выдавил он из себя.

* * *

Он стоял в темноте, глядя на ее окно. В комнате зажегся свет, как только Джулия вышла из ванной. В махровом халате, с полотенцем, мочалкой и мыльницей. Эдди наблюдал, как она кладет на комод мочалку и мыльницу, садится на кровать. Стоял, не сводя с нее глаз. «Что я здесь делаю? – спрашивал он себя. – Если я попадусь на глаза охране, меня арестуют. Надо уходить».
Джулия встала. Развязала пояс, халат соскользнул на пол. Эдди обомлел. Губы разошлись, засасывая влажный воздух. Да у нее тело женщины. Полные бедра, налитые груди. В сочетании с детским личиком… Дыхание шумно вырвалось из груди. – Джулия, Джулия, Джулия… – забормотал он. Джулия повернулась к кровати, чтобы взять ночную рубашку.

* * *

Он знал, что идея безумная, но ничего не мог с собой поделать. Какие бы он ни изобретал варианты, мысли возвращались к первому.
Он пригласит ее в автокинотеатр, подмешает снотворное в коку, отвезет в мотель «Хайвей». А чтобы гарантировать собственную безопасность, сфотографирует и пригрозит, что отошлет фотографии родителям, если она раскроет рот.
Безумная идея. Он это знал, но ничего другого не лезло в голову. И реализовывать ее надо быстро, пока она для него – незнакомка. С детским личиком и женским телом. Это его вполне устраивало. Более близкого знакомства он и не хотел.
Нет! Это безумие! Он пропустил два занятия по английской литературе. На уик‑энд уехал домой. Он читал журналы и подолгу ходил пешком. Он знал, что не поддастся безумию.
– Мисс Элдридж?
Джулия остановилась. Повернулась к нему, солнце превратило ее волосы в золотую корону. А ведь она симпатичная, подумал Эдди.
– Могу я прогуляться с вами? – спросил он.
– Да, – ответила она.
Они пошли по дорожке.
– Я все думаю, а не согласитесь ли вы в пятницу вечером поехать со мной в автокинотеатр? – Он удивился спокойствию собственного голоса.
– Я? – Джулия застенчиво посмотрела на него. – А что показывают?
Он сказал.
– Звучит неплохо.
Эдди шумно глотнул.
– Так когда мне за вами заехать? Потом он гадал, не удивилась ли Джулия тому, что он не спросил, в каком корпусе общежития она живет.

* * *

Над крыльцом горела лампа. Эдди нажал на кнопку звонка, подождал, наблюдая, как около лампы кружатся два мотылька. Через несколько мгновений Джулия открыла дверь. Да она просто красавица, подумал Эдди. И как хорошо одевается.
– Привет, – поздоровалась она.
– Привет, – ответил он. – Готова?
– Только возьму пальто. – Через холл она прошла в коридор, потом в свою комнату. Ту самую, в которой стояла обнаженной, купаясь в ярком свете. Эдди стиснул зубы. Ошибки не будет. Она никому ничего не скажет, когда увидит фотографии, которые он сделает.
Джулия вернулась в холл, и они зашагали к автомобилю. Эдди открыл ей дверцу.
– Благодарю, – прошептала Джулия. Когда она усаживалась, перед глазами Эдди мелькнули ее обтянутые нейлоном колени, но она тут же поправила юбку. Эдди захлопнул дверцу, обошел автомобиль. Во рту у него пересохло.
Через десять минут он въехал в последний ряд автокинотеатра, выключил двигатель. Высунул руку, снял с подставки динамик, втянул в окно. Фильм еще не начался, показывали мультик.
– Тебе брать попкорн и коку? – спросил он и насмерть перепугался: а вдруг она откажется?
– Да. Спасибо, – ответила Джулия.
– Сейчас вернусь. – Эдди вылез из кабины, направился к магазину‑бару. Ноги у него дрожали.
Он стоял в очереди студентов, занятый своими мыслями. Вновь и вновь он захлопывал дверцу бунгало, запирал ее, сдвигал портьеры, зажигал все лампы, включал настенный обогреватель. Вновь и вновь подходил к беспомощной, лежащей на кровати Джулии.
– Тебе чего? – спросил продавец.
– Э… два попкорна и две коки, большую и маленькую.
Его затрясло. Он не сможет этого сделать. За такое можно загреметь в тюрьму до конца жизни. Автоматически он расплатился, с подносом в руках поплелся к автомобилю. Фотографии, идиот, пришла в голову спасительная мысль. Они – твоя защита. Тело прошибло жаром желания. Теперь уже никто и ничто не могло его остановить. По пути он высыпал в маленький стаканчик с колой две заранее растолченные таблетки.
Джулия спокойно сидела, когда он открыл дверцу и скользнул за руль. А тут и начался фильм.
– Вот твоя кола. – Он протянул Джулии маленький стаканчик и пакет с попкорном.
– Благодарю, – ответила Джулия.
Эдди не отрывал глаз от экрана. Сердце выскакивало из груди Он чувствовал, как по спине и бокам бегут капельки пота. Сухой безвкусный попкорн не лез в глотку. Эдди то и дело прикладывался с стакану с кокой. Уже скоро, думал он. Плотно сжав зубы, смотрел на экран. Слышал, как Джулия ест попкорн, пьет коку.
Мысли ускорили бег: дверь заперта, портьеры сдвинуты, комната – ярко освещенная духовка, они на кровати. И проделывают такое, чего раньше Эдди и представить себе не мог. А виной тому – ее ангельское личико. Оно заставило его подсознание показать свою темную половину.
Эдди искоса глянул на Джулию. Дернулся так, что плесканул кокой на брюки. Пустой стаканчик валялся на полу, остатки попкорна вывалились из перевернутого пакетика на колени. Голова покоилась на подголовнике, и на мгновение Эдди почудилось, что она мертва.
Но тут она шумно втянула в себя воздух, медленно повернула к нему голову. Он увидел, как медленно ворочается за губами язык.
Ледяное спокойствие разом вернулось к нему. Он вернул динамик на подставку. Выбросил стаканчики и пакетики. Завел двигатель, подал автомобиль задним ходом. Включил подфарники и покатил к выезду из кинотеатра.
Мотель «Хайвей». Мигающую вывеску он заметил за четверть мили. На мгновение Эдди показалось, что чуть ниже он видит надпись «Свободных мест нет», и он испуганно вскрикнул. Но тут же понял, что его опасения напрасны. Все еще дрожа, он съехал с дороги, припарковался у стены административного корпуса.
Взяв себя в руки, вошел в холл, твердым шагом направился к регистрационной стойке. Ночной портье не сказал ему ни слова. Эдди заполнил регистрационную карточку, заплатил, получил ключ.
Поставил автомобиль у бунгало, отнес в комнату фотоаппарат, вышел за дверь, огляделся. Ни души. Подбежал к автомобилю, открыл дверцу со стороны пассажирского сиденья, подхватил Джулию на руки. Под ногами хрустел гравий дорожки. Он переступил порог, в темноте добрался до кровати, опустил на нее Джулию.
Вот тут и начала реализовываться его мечта. Он запер дверь. На негнущихся ногах прошелся по комнате, сдвигая портьеры. Включил настенный обогреватель Нащупал на стене у двери выключатель, нажал на клавишу. Включил настольные лампы, снял с них абажуры Уронил один. Абажур покатился по ковру. Поднимать его Эдди не стал. Шагнул к кровати, на которой лежала Джулия.
Юбка задралась, обнажив бедра. Он видел верхний срез чулок, пуговки резинок, на которых они крепились к поясу. Шумно сглотнув, Эдди сел рядом. Снял с нее пальто, потом свитер. Расстегнул бюстгальтер. Груди вывалились на свободу. Эдди быстро расстегнул молнию юбки, стащил вниз.
Через несколько секунд она лежала на кровати в чем мать родила. Эдди подтянул девушку к подушкам, подложил их ей под спину. Господи, какая роскошная у нее фигура. Он закрыл глаза, по телу в который уже раз пробежала дрожь. Нет, сказал он себе. Это очень важно. Сначала сфотографируй ее, и тогда ты будешь в безопасности. Она ничего с тобой не сделает, она испугается что‑либо сделать. Он поднялся, взял фотоаппарат. Снял с объектива крышку. Поймал ее в видоискатель. Заговорил.
– Открой глаза, – приказал он.
Джулия подчинилась.

* * *

У ее общежития он появился на следующее утро, около шести часов. Осторожно подкрался к окну. Он не спал всю ночь. Глаза горели, покраснев от напряжения.
Джулия лежала так, как он ее и положил. Его сердце гулко забилось. Он постучал в окно.
– Джулия.
Она что‑то простонала, повернулась на бок, лицом к нему.
– Джулия.
Ее глаза приоткрылись. Еще окончательно не проснувшись, она уставилась на него.
– Кто это?
– Эдди. Пусти меня.
– Эдди?
Внезапно у нее перехватило дыхание, она сжалась в комок, и он понял, что она все вспомнила.
– Пусти меня, а не то тебе не поздоровится, – прошипел он. Опять задрожали ноги.
Джулия несколько секунд лежала, не шевелясь, не отрывая взгляда от глаз Эдди. Потом встала, пошатываясь, и направилась к двери. Эдди поднялся на крыльцо в то самое мгновение, когда Джулия открыла входную дверь.
– Что тебе надо? – прошептала она. Мятая одежда, спутанные волосы.
– Пошли к тебе.
Джулия напряглась.
– Нет.
– Хорошо. – Он грубо схватил ее за руку. – Поговорим в моей машине.
Вдвоем они подошли к автомобилю. Усаживаясь рядом с ней, Эдди увидел, что она вся дрожит.
– Я включу обогреватель.
Прозвучало глупо. Он привел ее сюда, чтобы пригрозить, а не успокоить. Злясь на себя, Эдди включил двигатель, и автомобиль тронулся с места.
– Куда мы едем? – спросила Джулия. Он не знал. Потом внезапно вспомнил о лесной дороге за городской чертой, куда по вечерам любили приезжать студенческие парочки. В этот час там, естественно, никого быть не могло. Он надавил на педаль газа. Через шестнадцать минут автомобиль стоял на обочине среди молчаливого леса. По земле стелился туман.
Джулия больше не дрожала: обогреватель чуть ли не раскалил воздух в салоне.
– Так в чем дело? – тихо спросила она. Эдди сунул руку во внутренний карман, рывком достал фотографии, бросил ей на колени.
Джулия не издала ни звука. Уставилась на фотографии. Потом взяла их непослушными, негнущимися пальцами.
– На случай, что у тебя возникнут мысли позвонить в полицию, – сквозь зубы процедил Эдди. Скажи ей, потребовал внутренний голос. И он рассказал ей обо всем, что проделывал с ней прошлой ночью. Лицо Джулии бледнело и бледнело. Она переплела пальцы рук. Туман за окнами начал подниматься, закутывая автомобиль в молочную пелену.
– Тебе нужны деньги? – прошептала Джулия.
– Раздевайся, – ответил Эдди. Это не мой голос, подумал он. Очень уж зловещий, просто нечеловеческий.
Джулия всхлипнула, и Эдди ослепила мощная вспышка ярости. Его рука, словно по собственной воле, взметнулась вверх, чтобы ударить Джулию по лицу. Он почувствовал укол боли: зубы содрали кожу на костяшках пальцев.
– Раздевайся! – В жаркой духоте салона голос прозвучал оглушающе громко. Эдди жадно схватил ртом воздух. Джулия, плача, начала снимать одежду. Из уголка рта стекала струйка крови. Нет, не надо, услышал он внутренний голос. Не делай этого. Но руки, уже не принадлежащие ему, чужие руки, потянулись к обнаженной плоти.
Домой он вернулся в десять утра, с кровью и кожей под ногтями. Когда Эдди взглянул на пальцы, его чуть не вырвало. Дрожа всем телом, он улегся на кровать, уставился в потолок. С этим покончено, думал он. Фотографии у меня. А ее он больше никогда не увидит, новая встреча его просто погубит. И так жажда насилия, поднявшаяся из неведомых глубин подсознания, заливала мозг, не позволяла думать ни о чем другом. Он попытался заснуть, но перед его мысленным взором возникали синяки на ее прекрасном теле, царапины, следы от укусов. Эдди буквально слышал, как она кричит. Ее он больше никогда не увидит.

Декабрь

Джулия открыла глаза и увидела крохотные тени, движущиеся на стене. Повернула голову, посмотрела в окно. Пошел снег. Его белизна напомнила ей о том утре, когда Эдди показал ей фотографии.
Фотографии. Вот что разбудило ее. Она закрыла глаза, сосредоточилась. Они горели. Джулия видела, как они и негативы горят в большом эмалированном лотке, в какой обычно наливают проявитель. Яркие языки пламени пожирали их, белая эмаль чернела от копоти.
Джулия задержала дыхание. Мысленно перенеслась в комнату, освещенную горящими фотографиями, огляделась, увидела тело, болтающееся на крюке в стенном шкафу.
Вздохнула. Быстро же все закончилось. Если у человека неуравновешенная психика, иначе и быть не могло. Та самая слабина, которая позволила ей войти в сознание Эдди, его же и погубила. Джулия снова открыла глаза, уродливое детское личико исказилось в улыбке. Ничего, он не первый и не последний.
Она лениво потянулась костлявым телом. Стриптиз перед окном, кока со снотворным, фотографии в мотеле, все это уже забывалось, хотя лесной эпизод вызвал довольную улыбку. Раннее утро, вокруг холодный белесый туман, зато в автомобиле температура, как в духовке. На какое‑то время она сохранит его в памяти. Как и изнасилование. А остальное ей ни к чему. В следующий раз она придумает что‑нибудь получше.

* * *

На лекции по физике Филип Гаррисон впервые обратил внимание на эту девушку…

2
Большой Сюрприз

Старый мистер Хокинс обычно стоял у своей щербатой изгороди и подзывал к себе маленьких мальчишек, которые возвращались домой из школы.
— Ребятки! — кричал он, — Идите сюда, ребятки!
Большинство мальчишек боялись ходить рядом с этим забором, поэтому они принимались хохотать и дразнить старика дребезжащими от страха голосами. После воплей и хохота мальчики быстро отбегали подальше и долго потом хвалились друг перед другом своей храбростью. Тем не менее время от времени один из них осмеливался подойти к мистеру Хокинсу, и старик повторял ему свою неизменную нелепую просьбу.
Дети в городке распевали по этому поводу песенку, и вот какую:
— Вырой ямку, — дед сказал 
и глазами замигал. 
— Ты копай поглубже вниз 
и найдешь большой сюрприз. 
Никто не знает, с каких пор дети поют эту песенку. Иногда их родителям кажется, что они сами слышали ее в глубоком детстве.
Один совсем маленький мальчик начал было копать на дороге ямку своим песочным совочком, но скоро ему надоело, и он так и не откопал большого сюрприза. Больше никто не пытался последовать совету песенки, но...
...В один прекрасный день Эрни Виллакер шел домой из школы с двумя своими приятелями. Они все были на другой стороне улицы, как раз напротив дома Хокинса, когда старик появился в своем запушенном и заваленном хламом дворике и подошел к щербатой изгороди.
— Ребятки! — послышался его призыв. — Идите сюда, ребятки!
— Он имеет в виду тебя, Эрни, — поддразнил Виллакера один из мальчишек.
— Ну уж нет, — ответил Эрни. Мистер Хокинс тут же нацелил свой крючковатый палец в Эрни.
— Иди сюда, мальчик! — проскрипел он. Эрни нервозно огляделся.
— Иди, чего стоишь, — сказал ему один из его приятелей. — Чего ты боишься?
— Кто это боится? — ответил Эрни. — Никто его не боится. Просто моя мама сказала мне быть дома сразу же после уроков.
— Не ври! — сказал другой мальчишка. — Ты просто до смерти боишься старину Хокинса.
— Да кто его боится‑то!
— Тогда иди к нему!
— Ма‑альчик! — позвал снова мистер Хокинс. — Иди ко мне, мальчик!
— Ладно, — поколебавшись, бросил Эрни, — только не уходите отсюда, ждите меня здесь!
— Да не уйдем мы, не волнуйся!
— Ну, — Эрни подбодрил себя и перешел улицу, стараясь выглядеть отважно и гордо. Он переложил книги в левую руку и правой рукой откинул челку со лба. “Вырой ямку, — дед сказал”, — пронеслось в его голове.
Эрни подошел к дырявой изгороди.
— Да, сэр? — спросил он.
— Иди сюда, поближе, — сказал старик, и его темные глаза сверкнули из‑под клочковатых бровей.
Эрни сделал еще один шаг вперед.
— Ну что, боишься ты старого мистера Хокинса, а? — мигая, спросил старик.
— Нет, сэр, — ответил Эрни.
— Ну‑ну, это хорошо, — проскрипел Хокинс. — Теперь слушай меня, мальчик, слушай внимательно. Ты хочешь найти большой сюрприз?
Эрни глянул через плечо. Его друзья стояли на месте. Он торжествующе ухмыльнулся им. И тут же мальчик едва не задохнулся от неожиданно нахлынувшего ужаса: худая стариковская рука вцепилась в его предплечье.
— Эй, сюда! — завопил Эрни.
— Полегче, мой малыш, — прошипел мистер Хокинс. — Тебя никто не собирается убивать.
Эрни дернулся. Слезы брызнули у него из глаз, когда старик придвинулся к нему еще ближе. Краем глаза Эрни успел заметить, что оба его дружка несутся прочь вниз по улице.
— С‑сюда, — промычал Эрни.
— Перестань, — сказал старик. — Ну так что, хочешь ты получить большой сюрприз?
— Н‑нет, спасибо, мистер.
— Конечно, ты очень хочешь! — подытожил мистер Хокинс. Вонючее его дыхание коснулось щеки мальчика, и Эрни снова попытался рвануться прочь, но хватка мистера Хокинса была железной.
— Ты знаешь, где поле мистера Миллера? — грозно спросил мистер Хокинс.
— Д‑да.
— Знаешь большой дуб на этом поле?
— Д‑да, да, я знаю.
— Ты пойдешь на это поле, станешь под дуб и повернешься лицом к церковному шпилю. Ты понял?
—Д‑д‑да‑а!
Старик притянул его еще ближе к себе.
— Там ты остановишься, а потом отмеряешь десять шагов. Ты понял? Десять шагов.
— Да‑а.
— Ты пройдешь десять шагов и выроешь яму глубиной в десять футов. Сколько футов? — он ткнул своим костлявым пальцем в грудь мальчика.
— Де‑есять, — повторил Эрни.
— Так‑то, — пробормотал старик. — Лицом на шпиль, шагай десять раз, и десять футов вниз — потом копай, копай, копай, — найдешь большой сюрприз. — Он помигал Эрни. — Сделаешь так, мальчик?
— Я? Да, сэр, конечно. Конечно.
Мистер Хокинс отпустил его, Эрни отпрыгнул и стрелой помчался вниз по улице. Его рука совсем оцепенела.
— Не забудь же! — крикнул ему вслед старик. Эрни припустился бежать еще быстрее и скоро увидел двух своих товарищей, которые поджидали его за углом.
— Он пытал тебя и хотел убить? — замогильным шепотом спросил один мальчишка.
— Не‑а, — выдавил Эрни, — он не хотел от меня так м‑много.
— Чего же он хотел?
— Что он предложил тебе?
Они понеслись вниз по улице, распевая:
— Вырой ямку, — дед сказал и глазами замигал. 
— Ты копай поглубже вниз и найдешь большой сюрприз! 
Каждый день после обеда они приходили на поле мистера Миллера и сидели под старым дубом.
— Ты думаешь, что там, под землей, правда что‑нибудь спрятано?
— Не‑а.
— А как ты думаешь, что там может быть?
— Что?
— Золото, наверное, — что же еще? Они говорили об этом каждый день и каждый день становились лицом к шпилю и отмеряли десять шагов. Потом стояли на этом месте, помечая землю носками своих ботинок.
— Он сказал тебе, что там лежит золото, да?
— Зачем бы он стал говорить нам это?
— Почему же тогда он сам не выроет эту яму?
— Потому что он старый и скрюченный, тупицы!
— Да‑а? Ну, если там внизу и правда золото, то мы выкопаем его и поделим на три части.
Мысли об этом занимали их все больше и больше. По ночам им снились диковинные клады с россыпями золотых монет, они писали слово “золото” на своих школьных книжках, они постоянно раздумывали и прикидывали, что бы такое накупить на это золото. Они стали прогуливаться мимо дома мистера Хокинса, ожидая, что он снова подзовет их — тогда можно было бы спросить у него, точно ли золото зарыто в поле. Но старик пропал и больше не подзывал их к себе.
Однажды они шли из школы и вдруг увидели старика Хокинса, который стоял у своего заборчика и беседовал с каким‑то чужим мальчишкой.
— Он же сказал нам, что это мы должны забрать себе все золото! — воскликнул Эрни.
— Да! — как эхо, подхватили остальные. — Пошли туда!
Сначала они побежали к дому Эрни, и Эрни спустился в погреб. Он достал оттуда лопаты. Друзья помчались по улицам, через участки, не разбирая дороги, и скоро очутились на поле мистера Миллера. Они встали под дуб, повернулись лицом к шпилю и отмеряли десять шагов. — Давайте копать, — сказал Эрни.
Их лопаты мягко вошли в черную землю. Они копали молча, сопя и раздувая щеки. Когда яма была глубиной уже в три фута, они остановились передохнуть.
— Так ты думаешь, там точно должно быть золото?
— Я не знаю, но мы должны откопать его раньше других мальчишек.
—Да!
— Эй, а как мы выберемся отсюда, если яма будет в десять футов глубиной? — спросил один из них.
— Мы вылезем отсюда по веревке, — ответил Эрни.
Они снова принялись копать. Около часа они без остановки выбрасывали наверх влажную теплую землю, которая уже горами возвышалась вокруг ямы. Их одежда, лица и руки — все было в грязи.
Когда края ямы стали вровень с их головами, один из мальчишек поднялся наверх, чтобы сбегать за ведром и веревкой. Эрни и другой мальчишка продолжали копать, выбрасывая землю из ямы наверх. Начал накрапывать дождик, спины и головы у детей скоро промокли, и они остановились передохнуть. Они в изнеможении уселись на сырую мягкую землю, ожидая возвращения своего друга. Их руки до самых плеч были в коричневой грязи.
— Как глубоко мы уже! — удивился мальчик.
— Шесть футов! — смерил взглядом Эрни. Третий вернулся, и они снова принялись за работу. Они копали и копали до тех пор, пока у них не заломило спины и руки.
— А‑ах, как же вы глубоко, — сказал мальчишка, который поднимал наверх ведро с землей. — Да там ведь ничего нету!
— Он сказал: десять футов, — напомнил Эрни.
— Знаете что, у меня больше нет сил, — сказал мальчишка, который был наверху.
— Ну и вали отсюда, болван, — откликнулся Эрни.
— Я просто устал, — прокричал издалека убегающий мальчик.
Эрни повернулся к приятелю в яме.
— Тогда ты будешь поднимать землю наверх, — решил он.
— Ох, ладно, — пробормотал приятель. Эрни продолжал копать. Когда он поднял голову и взглянул наверх, ему показалось почему‑то, что края ямы вот‑вот обвалятся и засыплют его. Он неожиданно испугался чего‑то.
— Вылезай наверх! — закричал в конце концов мальчишка с ведром, — Там ничего нету, не ясно, что ли? Уже есть десять футов.
— Еще нет десяти футов, — возразил Эрни.
— Так на какой мы глубине, Китаеза? — Эрни выпрямился и отер с губ песок. Теплые комья земли скатывались вниз с насыпи в яму. Из стенки вывалился жирный червяк и закопошился рядом с ногой Эрни.
— Ну, я пошел домой, — крикнул мальчишка сверху. — Мне влетит от матери, если я опоздаю на ужин.
— Тоже мне, еще один слабак, — в отчаянии сказал Эрни.
— Аа‑х, как же я устал! — потянулся его приятель наверху.
Эрни попытался расправить плечи — как же ему стало больно!
— Ну, тогда все золото будет моим! — бросил он.
— Нету там никакого золота! — крикнул мальчишка сверху.
— Зацепи там веревку за что‑нибудь, чтобы я смог вылезти потом из ямы с моим золотом, — ответил Эрни.
Мальчишка наверху огляделся вокруг и привязал веревку к кусту, росшему неподалеку от ямы, а другой ее конец опустил вниз. Эрни взглянул на небо и увидел, что оно потемнело — уже стояли сумерки.
Наверху появилось лицо мальчишки, заглядывающего в яму.
— Чего тебе здесь делать, пошли со мной, — дружелюбно предложил он.
— Я не уйду отсюда. — Эрни со злостью опустил голову и вонзил лопату в землю. Спиной он чувствовал взгляд своего друга.
— А ты не боишься? — спросил тот.
— Чего? — спросил Эрни, не поднимая лица.
— Я не знаю, — растерянно отвечал мальчик. Эрни копал.
— Ну, — сказал мальчишка сверху, — тогда я побежал.
Эрни замер на месте. Он услышал, как шаги егодруга смолкли в стороне. Он оглянулся вокруг себя и лязгнул зубами от холода. Он порядочно продрог в этой сырой и грязной ямище.
— Отлично, я остаюсь, — пробормотал он. Золото целиком принадлежало ему. Не такой он дурачок, чтобы бросить свое сокровище, как сделали другие. Он копал ожесточенно, отбрасывая землю на другую сторону ямы. Темнело.
— Еще немножко, — шептал он себе, — зато тогда я вернусь домой с сундуком золота.
Он уже едва держался на ногах, и вокруг было совсем тихо. Эрни чувствовал, как дрожь то и дело пробегает у него по спине. Он заставлял себя копать еще быстрее. “Я еще над ними посмеюсь, — думал он. — Я еще над ними всеми...”
Он откопал верх какого‑то ящика — здоровенного, длинного ящика. Мальчик остановился, глядя вниз на доски и дрожа. “Найдешь большой...” С волнением он встал на ящик и потопал по нему ногами. Старое дерево издало глубокий глухой звук. Эрни быстро расшвырял лопатой землю с поверхности ящика, и лопата его застучала по крепкому дереву. Но очистить от земли весь ящик ему пока что не удалось — тот был слишком длинный.
Тут Эрни обнаружил, что крышка ящика состоит из двух половинок и каждая половинка закрыта на маленький ржавый железный замочек.
Он сжал зубы и сбил острым краем лопаты замок на одной половине. Половинка ящика откинулась.
Эрни дико закричал. Он вжался спиной в земляную стену и в бесконечном ужасе вытаращился на человека, сидевшего прямо перед ним в деревянном ящике.
— Сюрприз! — сказал мистер Хокинс.

3
Девушка моих грез

* * *

Он ухмылялся, бодрствуя в темноте. Кэрри снился кошмарный сон, а он лежал рядом и прислушивался к ее сдавленным стонам. Должно быть, хороший, подумал он, протянул руку и притронулся к ее спине. Ночная рубашка была влажной от испарины. Отлично, подумал он. И отдернул пальцы, когда она содрогнулась, издавая слабые горловые звуки: звучало так, будто она старалась выговорить «нет».
Нет, к черту, подумал Грег. Смотри сны, ты, уродливая сука, на что ты еще годишься? Он зевнул и высвободил левую руку из‑под одеяла. Три шестнадцать. Он неторопливо завел часы. «Хорошо бы купить себе часы на батарейках в один из этих дней», — подумал он. Может, этот сон осуществит желаемое. Очень жаль, что Кэрри ими не управляет. Если бы управляла, он бы действительно мог преуспеть.
Грег перевернулся на спину. Кошмарный сон уже кончался или подходил к своей высшей точке, никогда он не знал, к какой. Во всяком случае, есть ли разница? Он не интересовался механикой, только результатом. Он вновь ухмыльнулся, потянувшись за сигаретами на прикроватном столике. Закурив, выдохнул дым. Теперь надо будет успокоить ее, подумал он, нахмурившись. Это была его обязанность, без которой он смог бы обойтись. Маленькая тупая тварь. Почему бы ей не быть блондинкой и красавицей? Он выпустил струйку дыма. Но нельзя требовать всего. Если бы она была хорошенькой, ей, возможно, не снились бы эти сны. Для выполнения остального существует множество других женщин.
Кэрри резко дернулась и, плача, уселась, стащив одеяло с его ног. Грег разглядывал в темноте ее очертания. Она дрожала. «О, нет», — прошептала она. Он увидел, что голова ее затряслась. «Нет, нет». Она начала плакать, тело ее дергалось от всхлипов. Боже, подумал он, на это уйдут часы. Он раздраженно ткнул сигарету в пепельницу и сел.
— Детка? — спросил он.
Ловя воздух ртом, девушка обернулась и уставилась на него.
— Иди сюда, — сказал он, распахнул объятия, и она бросилась к нему. Он чувствовал ее тонкие пальцы, вцепившиеся в спину, сырую тяжесть ее грудей у себя на груди. О боже, подумал он. Поцеловал ее в шею, сморщившись от запаха повлажневшей, вспотевшей кожи. О боже, что мне приходится выносить. Погладил ее по спине.
— Успокойся, детка, — сказал он. — Я здесь. — Он дал ей, слабо всхлипывающей, прижаться к себе. — Плохой сон? — Он старался, чтобы в голосе звучало участие.
— О, Грег, — она едва могла говорить. — Это ужасно. Господи, как ужасно.
Он усмехнулся. Это было отлично.

* * *

— Куда? — спросил он.
Кэрри окаменела на краешке сиденья, встревоженно глядя сквозь лобовое стекло. Теперь она каждую секунду будет делать вид, что не знает. Она знает всегда. Пальцы Грега медленно сжались на руле. В один из этих дней, слава богу, он отхлещет ее прямо по ее безобразному лицу и уйдет, свободный. Проклятая уродина. Он ощутил, что кожа на щеках натягивается.
— Ну? — рявкнул он.
— Я не...
— Куда, Кэрри?
Боже, как хотелось бы завернуть за спину одну из ее костлявых рук и разорвать проклятую тварь, сдавить ее морщинистое горло, пока не прервется дыхание.
Кэрри напряженно сглотнула.
— Налево, — пробормотала она.
Порядок! Грег чуть не рассмеялся вслух, щелкнув переключателем поворота. Налево — прямиком в район Истриджа, денежный район. Ты только что о том мечтал, ты, собака, подумал он, это — оно. Единственное, что теперь от него требовалось, — разыграть все по‑умному, — и он освободится от нее навсегда. Он достаточно попотел, и теперь пора расплачиваться.
Шины захрустели по тротуару, когда он повернул машину на спокойную, обсаженную деревьями улицу.
— Далеко?
Девушка не ответила, и он угрожающе взглянул на нее. Глаза были закрыты.
— Я спросил — далеко?
Кэрри стиснула руки.
— Грег, пожалуйста, — начала она. На глазах у нее выступили слезы.
— К черту!
Кэрри всхлипнула и что‑то сказала.
— Что? — оборвал он.
— В центре следующего квартала, — нерешительно вздохнула она.
— На какой стороне?
— На правой.
Грег улыбнулся. Он откинулся на сиденье и расслабился. Это более правдоподобно. Тупая сука действует каждый раз одним и тем же способом: «Я забыла». Когда наконец она поймет, что он к ней равнодушен? Грег чуть не захихикал. Она никогда, никогда не поймет, подумал он, потому что он уйдет после этого дела. Он уйдет, и она сможет смотреть сны просто так, даром.
— Скажешь, когда подъедем, — приказал он.
— Да, — ответила она, отвернулась к окну и уперлась лбом в холодное стекло.
Не застуди лобик, подумал он, забавляясь, сохраняй его горячим для Папочки. И отогнал набегающую улыбку, когда она обернулась, чтобы на него взглянуть. Не дразнит ли она его? Или все так, как обычно? Всегда одно и то же. Только перед тем, как они добрались до нужного места, Кэрри посмотрела на него молча и пристально, словно убеждая себя, что это стоило боли. Грег испытывал такое чувство, будто смеялся ей прямо в лицо. Безусловно, стоило. Как еще могла скотина вроде нее заманить кого‑нибудь, да еще его класса? Если бы не он, постель ее была бы угрожающе пустой, а ночи бесконечно длинными.
— Где‑то здесь?
Кэрри опять поглядела вперед.
— Тот, белый.
— С полукруглым въездом?
Она напряженно кивнула.
— Да.
Грег стиснул зубы: его охватил приступ алчности. Пятьдесят тысяч, если дело стоит пятицентовой монеты, подумал он. О ты, сука, придурочная сука, ты взаправду отловила для меня на этот раз! Он крутанул руль и выехал на обочину. Заглушив двигатель, посмотрел через улицу. Автомобиль с откидным верхом выедет оттуда, подумал он. И прикинул, кто будет за рулем. Не то, чтобы это имело значение.
— Грег?
Он обернулся и холодно оглядел ее:
— Что?
Она прикусила губу, затем начала говорить.
— Нет, — сказал он, оборвав. Затем вытащил ключ из зажигания и толкнул дверцу: — Пойдем. — Выскользнув наружу, прикрыл дверцу и обогнул машину. — Пойдем, детка, — повторил он с оттенком злобы в голосе.
— Грег, пожалуйста...
Он содрогнулся, подавляя громадное желание обрушиться на нее с руганью, рывком распахнуть дверцу и выволочь эту дрянь за волосы. Пальцы напряженно сжались на ручке, и он открыл дверцу, ожидая. Боже, до чего она безобразна, — и лицо, и кожа, и тело. Никогда она не была ему так отвратительна.
— Я сказал — пойдем, — повторил он. И не смог скрыть бешенство в голосе.
Кэрри выбралась наружу, и он закрыл дверцу. Становилось холоднее. Грег, дрожа, поднял воротник пальто, пока они поднимались по въезду к передней двери дома. Мог бы носить пальто поплотнее, подумал он, с толстой прекрасной подкладкой. По‑настоящему клевое, может, даже черное. Он купит такое в один из этих дней — может быть, скоро. Грег глянул на Кэрри, прикидывая, имеет ли она хоть какое‑то понятие о его планах. Он сомневался, даже несмотря на то, что она выглядела более взволнованной, чем всегда. Что за чертовщина с ней творится? Прежде она никогда не была так плоха. Потому ли, что это ребенок? Он пожал плечами. Какая разница? Она все сделает.
— Веселее, — сказал он. — Сегодня школьный день. Тебе не доведется встретить его.
Кэрри не ответила. Миновав две ступени кирпичного крыльца, они остановились перед дверью. Грег нажал на кнопку, и в глубине дома прозвучал мелодичный звон. Пока ждали, он залез во внутренний карман пальто и потрогал небольшую кожаную записную книжку. Забавно: действуя, он всегда ощущал себя кем‑то вроде торговца роком. Торговец с проклятым секретным товаром, подумал он, забавляясь. Никто, кроме него, не мог предложить то, что он должен продать, это точно.
Он взглянул на Кэрри.
— Эй, взбодрись. Мы помогаем им, разве нет?
Кэрри задрожала.
— Это будет не слишком много, правда, Грег?
— Мы решим...
Он оборвал фразу, как только дверь отворилась. На миг в нем поднялось злобное разочарование, что на звонок откликнулась не служанка. Затем он подумал: да какого дьявола, деньги здесь все же водятся, — и улыбнулся стоявшей перед ним женщине:
— Добрый день.
Женщина смотрела с улыбкой, наполовину вежливой, наполовину подозрительной, какой сперва его встречало большинство женщин.
— Да? — спросила она.
— Это касается Поля, — сказал он.
Улыбка исчезла. Лицо женщины побледнело.
— Что? — спросила она.
— Это имя вашего сына, ведь так?
Женщина посмотрела на Кэрри. Грег видел — она уже смущена.
— Его жизнь в опасности, — сказал он. — Вам хотелось бы узнать об этом побольше?
— Что с ним случилось?
Грег приветливо улыбнулся:
— Пока ничего.
У женщины прервался голос, словно она внезапно стала задыхаться.
— Вы захватили его, — пробормотала она.
Улыбка Грега стала еще шире.
— Ничего подобного.
— Тогда где он? — спросила женщина.
Грег посмотрел на свои наручные часы, изображая изумление. И поинтересовался:
— Разве мальчик не в школе?
Порядком встревоженная женщина глядела на него несколько мгновений, потом повернулась, толкнув дверь. Грег придержал дверь до того, как та закрылась.
— Внутрь, — приказал он.
— Может, нам подождать снаружи...
Кэрри оборвала речь, запнувшись, когда он сжал пальцами ее руку и втащил в холл. Закрывая дверь, Грег услышал в кухне торопливое жужжание и щелчки телефонного диска. Он улыбнулся и опять взял Кэрри за руку, ведя в гостиную.
— Садись.
Кэрри робко устроилась на краю кресла, пока он оценивал комнату. Деньги виделись повсюду, куда бы он ни взглянул, — в драпировке и коврах, в стильной мебели, в украшениях. Грег подавил вздох ликования и, как нетерпеливый ребенок, постарался удержаться от улыбки: точно, это было оно. Шлепнувшись на софу, он потянулся с наслаждением, откинулся назад и скрестил ноги, разглядывая название журнала, лежавшего на ближнем конце стола. В кухне, как он мог слышать, женщина говорила: «Комната номер четырнадцать, класс миссис Дженнингс».
Внезапный скрип заставил Кэрри охнуть. Грег повернул голову и увидел в щель между портьерами колли, скребущую скользкую стеклянную дверь, за которой он с новым удовлетворением заметил сверкающую воду плавательного бассейна. Грег рассматривал собаку. Это, должно быть, та, что...
— Благодарю вас, — приветливо сказала женщина. Грег обернулся и посмотрел. Женщина повесила телефонную трубку; шаги зазвучали по полу кухни и стали беззвучными, когда она шагнула на ковровую дорожку, ведущую в холл. Она осторожно направилась к передней двери.
— Мы здесь, миссис Вилер, — сказал Грег.
Женщина затаила дыхание и в смятении обернулась.
— В чем дело? — потребовала она.
— С ним все в порядке? — спросил Грег.
— Что вам надо?
Грег вытащил записную книжку из кармана и протянул.
— Не хотите ли взглянуть? — спросил он.
Женщина не ответила, но уставилась на Грега сузившимися глазами.
— Это верно, — сказал он. — Мы кое‑что продаем.
Лицо женщины посуровело.
— Жизнь вашего сына, — закончил он.
Женщина изумленно уставилась на него, негодование мгновенно опять сменилось страхом. Боже, глупо ты выглядишь. Грег чувствовал себя так, будто говорил вслух. Он выдавил улыбку.
— Вы заинтересованы? — спросил он.
— Убирайтесь вон, пока я не вызвала полицию. — Голос женщины хрипел и подрагивал.
— Значит, вас не интересует жизнь вашего сына?
Женщина затряслась от подхлестываемой страхом злости.
— Вы не слышали? — отрывисто спросила она.
Грег выдохнул сквозь сжатые губы.
— Миссис Вилер, — сказал он, — если вы не прислушаетесь к нам внимательно, ваш сын скоро умрет.
Краем глаза он увидел, что Кэрри содрогнулась, будто ее хлестнули по лицу. Это правильно, подумал он с дикарским бешенством. Покажи ей, насколько ты напугана, ты, тупая сука!
Губы миссис Вилер шевелились нерешительно, пока она смотрела на Грега.
— О чем вы говорите? — наконец спросила она.
— О жизни вашего сына, миссис Вилер.
— Какая у вас причина желать вреда моему мальчику? — спросила женщина с внезапной дрожью в голосе.
Грег почувствовал облегчение. Она почти у него в руках.
— Разве я сказал, что мы собираемся навредить ему? — насмешливо спросил он. — Не помню, чтобы я это говорил, миссис Вилер.
— Тогда...
— В один прекрасный день еще до середины месяца, — прервал Грег, — Поль перебежит дорогу перед машиной и погибнет.
— Что?
Грег не стал повторять.
— Какая машина? — спросила женщина. Она в панике глядела на Грега. — Что за машина? — потребовала она.
— Мы точно не знаем.
— Где? — спросила женщина. — Когда?
— Именно эту информацию, — повторил Грег, — мы и продаем.
Женщина повернулась к Кэрри, испуганно глядя на нее. Кэрри потупила взгляд, закусив нижнюю губу. Женщина опять посмотрела на Грега, когда он продолжил.
— Разрешите мне объяснить, — сказал он. — Моя жена представляет собой то, что известно под словом «сенсор». Вы, возможно, не знакомы с этим термином. Это значит, что у нее бывают видения и сны. Часто они касаются реальных людей. Подобно сну, который она видела прошлой ночью, — о вашем сыне.
Женщина отпрянула при этих словах, и, как и ожидал Грег, выражение ее лица изменилось. Теперь, в дополнение к страху, на нем была подозрительность.
— Я знаю, о чем вы думаете, — сообщил он ей. — Не теряйте времени. Взгляните в эту книжку, и вы увидите...
— Убирайтесь отсюда, — сказала женщина.
Улыбка ее стала натянутой.
— Что, опять? — спросил он. — Вы подразумеваете, что на самом деле не дорожите жизнью вашего сына?
Женщина выдавила улыбку сомнения.
— Мне что, сейчас вызвать полицию? — спросила она. — Группу по борьбе с мошенниками?
— Если действительно хотите, — ответил Грег. — Но, полагаю, вы сначала выслушаете меня.
Он открыл записную книжку и начал читать:
— Январь, двадцать второе. Мужчина по имени Джим, падение с крыши во время установки телевизионной антенны. Рэмсей‑стрит. Двухэтажный дом, зеленый, с белой отделкой. Это газетная заметка.
Грег взглянул на Кэрри и кивнул, не обращая внимания на ее умоляющий взгляд, встал и прошелся по комнате. Женщина, исполненная страха, съежилась, но не двинулась. Грег показал страничку записной книжки.
— Как видите, — сказал он, — мужчина не поверил в то, что мы ему говорили, и вправду упал с крыши двадцать второго января. Сложнее убедить их, когда вы не можете привести никаких деталей, чтобы не раскрыть все полностью. — Он обеспокоенно кудахтнул. — Впрочем, ему следовало заплатить нам. Это обошлось бы много дешевле переломанной спины.
— Кто же, по вашему мнению, вы есть?
— Вот другая запись, — сказал Грег, переворачивая страницу. — Вас это должно заинтересовать. Февраль, двенадцатое, полдень. Мальчик тринадцати лет, имя неизвестно, падение в заброшенную колодезную шахту, окончившееся переломом таза. Живет в округе Дарьен. И так далее, и так далее. Детали вы можете посмотреть здесь, — закончил он, указывая на страницу. — Здесь газетная вырезка. Как можете видеть, его родители поспели как раз вовремя. Сначала они отказались платить, угрожали, как и вы, вызвать полицию.
Грег улыбнулся женщине.
— Фактически вышвырнули нас из дома, — сказал он. — Двенадцатого, в полдень, впрочем, когда я в последнюю минуту сделал телефонную проверку, они были вне себя от беспокойства. Их сын исчез, и они представления не имели, где он, — я, конечно, не упомянул о шахте колодца.
Рассказчик сделал короткую паузу, для драматического эффекта, полностью наслаждаясь моментом.
— Я подъехал к их дому, — продолжил он, — они заплатили, и я сказал им, где их сын. — Он показал на вырезку. — Мальчик был найден, как можете убедиться, на дне заброшенной колодезной шахты. Со сломанным тазом.
— Вы действительно...
— ...Ждете, что можно поверить во все это? — Грег закончил ее мысль. — Не совсем. Сначала никто не верит полностью. Думаете, мы вырезали газетные сообщения и подогнали под них рассказ. У вас есть право верить в то, во что хотите, — лицо его посуровело, — но если так, сын ваш к середине месяца будет мертв, можете твердо рассчитывать на это.
Грег приветливо улыбнулся.
— Не уверен, что вам понравилось бы услышать, как это должно случиться, — добавил он. Улыбка начала исчезать.
— И это должно случиться, миссис Вилер, верите вы или нет.
Женщина, слишком потрясенная, чтобы быть уверенной в своих подозрениях, рассматривала Грега, когда он повернулся к Кэрри.
— Ну? — спросил он.
— Я не...
— Давай, — потребовал он.
Кэрри закусила нижнюю губу и попыталась сдержать всхлип.
— Что вы собираетесь делать? — спросила женщина.
Грег, улыбаясь, повернулся к ней.
— Делом завоевать доверие, — ответил он и опять посмотрел на Кэрри. — Ну?
Она ответила; глаза закрыты, голос страдальческий и слабый:
— Возле двери детской брошена тряпка. Вы поскользнетесь на ней, когда будете нести ребенка.
Грег, приятно изумленный, посмотрел на нее; он не знал, что здесь есть младенец. Затем быстро взглянул на женщину, покуда Кэрри продолжала взволнованным голосом:
— Под детским манежем во внутреннем дворике есть паук — «черная вдова», — он укусит младенца, там...
— Потрудитесь проверить эти сообщения, миссис Вилер. — Грег оборвал, внезапно возненавидя ее за медлительность, за неспособность поверить. — Или мы попросту уйдем отсюда, — сказал он резко. — И позволим голубому автомобилю с откидным верхом протащить Поля вдоль улицы так, что мозги его вытекут наружу.
Женщина в ужасе взглянула на него. Грег ощутил мгновенный страх, что сказал ей слишком много, затем расслабился, поняв, что нет.
— Я полагаю, вы поверите, — произнес он любезно. Женщина чуть попятилась от него, затем повернулась и заторопилась к двери во внутренний дворик.
— Да, кстати, — сказал Грег, вспоминая. Она обернулась. — Та собака, там, снаружи, попытается спасти вашего сына, но это не удастся, машина убьет и ее.
Женщина уставилась на него, как бы не понимая, затем развернулась и скользнула в открытую дверь. Грег увидел, как колли прыгает вокруг нее, пока она обходила внутренний дворик. Он лениво вернулся к софе и уселся.
— Грег...
Он, поморщившись, нахмурился, резко вскинул вверх руку, чтобы успокоить Кэрри. Снаружи во внутреннем дворике раздавался скребущий звук, пока женщина переворачивала манеж. Он внимательно прислушивался. Донесся внезапный вскрик, затем шлепанье женской туфли по бетону, взволнованный лай собаки. Грег улыбнулся и откинулся назад, выдохнув. Порядок.
Когда женщина вернулась, он улыбался ей, видя, как тяжело она дышит.
— Это могло случиться в любом месте, — сказала она, не желая сдаваться.
— Могло ли? — Улыбка Грега осталась неизменной. — И брошенная тряпка?
— Может, вы огляделись тут, пока я была на кухне.
— Мы не смотрели.
— Может, вы предположили. 
— А может, и нет, — сказал он ей, делая улыбку холодной. — Может быть, все, что мы сказали, — правда. Хотите рискнуть?
У женщины не было ответа. Грег глянул на Кэрри.
— Что‑нибудь еще? — спросил он. Кэрри судорожно задрожала.
— Электрическая розетка возле кроватки ребенка, — сказала она. — Рядом заколка, девочка пытается всунуть туда заколку.
— Миссис Вилер? — Грег вопросительно посмотрел на женщину. И хихикнул, когда она повернулась и заторопилась из комнаты. И улыбнулся, и подмигнул Кэрри, когда женщина вышла. — Ты сегодня в ударе, детка, — одобрительно протянул он.
— Грег, пожалуйста, не бери слишком много, — прошептала девушка; глаза ее воспаленно поблескивали.
Грег отвернулся, убрав улыбку. Расслабься, говорил он себе, расслабься. Завтра ты будешь свободен от нее. Он небрежно опустил записную книжку в карман пальто.
Женщина вернулась через несколько минут, на лице ее не осталось ничего, кроме страха. Двумя пальцами правой руки она держала заколку.
— Как вы узнали? — спросила она. Голос ее был глухим от испуга.
— Кажется, я объяснил это, миссис Вилер, — ответил Грег. — У моей жены дар. Она точно знает, когда и где произойдет несчастный случай. Желаете купить информацию?
Бессильно опущенные руки женщины подергивались.
— Чего вы хотите? — спросила она.
— Десять тысяч долларов наличными, — ответил Грег. Пальцы его непроизвольно сжались, когда Кэрри судорожно ахнула, но он не посмотрел на нее. Он остановил свой взгляд на потрясенном лице женщины.
— Десять тысяч... — повторила она почти беззвучно.
— Все верно. Договорились?
— Но мы не...
— Согласитесь или откажитесь, миссис Вилер. Вы не в том положении, чтобы торговаться. Ни на секунду не думайте, будто есть нечто, что можно сделать, чтобы предупредить несчастный случай. Если вы не будете знать точное время и место, это произойдет.
Он резко встал, заставляя ее начать.
— Ну? — рявкнул он. — Что мы выберем? Десять тысяч долларов или жизнь вашего сына?
Женщина не отвечала. Глаза Грега метнулись туда, где в немом отчаянии сидела Кэрри.
— Пойдем, — сказал он. И отправился в холл.
— Подождите...
Грег повернулся и посмотрел на женщину.
— Да?
— Откуда... я знаю? — запиналась она.
— Вы не знаете, — прервал он. — Вы не знаете ничего. Мы знаем.
Он подождал ее решения еще несколько мгновений, затем пошел в кухню и, вытащив свой блокнот из внутреннего кармана, достал карандаш и бегло набросал телефонный номер. Он слышал, как женщина умоляюще бормочет что‑то Кэрри и, заталкивая блокнот и карандаш в карман пальто, покинул кухню.
— Пошли, — сказал он Кэрри, застывшей в ожидании, и безучастно посмотрел на женщину. — Я позвоню сегодня, в полдень, тогда можете сообщить, что вы и ваш муж решили делать. — Рот его отвердел. — Это будет единственный звонок, — добавил он.
Он повернулся и пошел к передней двери, открыл, раздраженно приказав: «Давай, давай». Смахивая со щек слезы, Кэрри проскользнула мимо него. Грег последовал за ней, начал закрывать дверь, затем остановился, как бы вспомнив что‑то.
— Между прочим, — сказал он и улыбнулся женщине, — на вашем месте я бы не стал звонить в полицию. Нет ничего, в чем бы они могли нас обвинить, даже если и найдут нас. И, разумеется, тогда мы не сможем помочь вам — и ваш сын должен будет умереть.
Он закрыл дверь и направился к машине. Образ женщины отпечатался у него в мозгу: изумленная и дрожащая, стояла она в собственной гостиной, глядя на него затравленными глазами. Грег хмыкнул от удовольствия.
Она была на крючке.

* * *

Грег осушил стакан и тяжело навалился на подлокотник софы, скорчив гримасу. Это были последние глотки дешевого виски, которые он пил, отныне все будет самое лучшее. Он повернул голову, чтобы взглянуть на Кэрри. Та стояла у окна их комнаты в отеле, уставившись на город. Какая чертовщина сейчас в ее мыслях? Вероятно, она размышляет, где тот голубой автомобиль. Грег и сам поразмышлял несколько мгновений. На стоянке? В дороге? Он пьяно улыбнулся. Он ощущал могущество из‑за того, что знает о машине нечто, чего не знает даже ее владелец: через восемь дней, во вторник, в два шестнадцать, она переедет маленького мальчика, тот умрет.
Он сфокусировал глаза и поглядел на Кэрри.
— Ну ладно, говори, — потребовал он. — Выскажись.
Она повернулась и взглянула с мольбой.
— Разве необходима такая большая сумма?
Он отвернулся и закрыл глаза.
— Грег, разве...
— Да! — прерывисто задышал он. Боже, как он будет рад убраться от нее!
— А если они не смогут заплатить?
— Упертая!
Ее подавленный всхлип подействовал на нервы.
— Иди и ложись, — приказал он.
— Грег, у него нет ни шанса!
Он обернулся с побелевшим лицом.
— До того, как мы пришли, у него было больше шансов? — прорычал он. — Черт побери, хоть раз подумай своей башкой! Если в не мы, он был бы все равно, что мертвец!
— Да, но...
— Я сказал — иди и ложись.
— Ты не видел того, как это должно случиться, Грег!
Он яростно дернулся, борясь с желанием схватить бутылку из‑под виски, ринуться к ней и ударить по голове.
— Убирайся отсюда, — пробормотал он.
Она проковыляла через комнату, тыльной стороной руки зажимая губы. Дверь спальни глухо стукнула, он услышал, как Кэрри, всхлипывая, упала на кровать. Проклятая мокроглазая сука! Он скрежетал зубами, пока не заболели челюсти, затем влил в себя еще виски, морщась так, будто оно выжгло дорожку в желудок. Они выпутаются, сказал он себе. Они согласятся, отлично. У них безусловно есть деньги, и безусловно женщина поверила ему. Они согласятся, наверняка.
Десять тысяч — его паспорт в другую жизнь. Дорогая одежда. Первоклассный отель. Красивые женщины, может, одна из них навсегда. Он продолжал кивать. В один из этих дней.
Грег потянулся за стаканом, когда услышал приглушенный голос Кэрри, в спальне. Несколько мгновений его вытянутая рука шарила между софой и столом. Затем, в единый миг, он оказался на ногах и ринулся в дверь спальни. Распахнул ее. Кэрри судорожно дернулась, телефонная трубка в руке, на лице — маска испуга.
— Вторник, четырнадцатое! — выпалила она в трубку. — Два шестнадцать пополудни! — Она вскрикнула, когда Грег вырвал трубку и хлопнул ладонью по рычагу, обрывая связь.
Он стоял перед ней, трясясь, уставившись ей в лицо выпученными глазами сумасшедшего. Кэрри медленно подняла руку, чтобы отвести удар.
— Грег, пожалуйста...
Бешенство охватило его. Он не слышал тяжелого глухого удара, когда изо всех сил стукнул ее по лицу телефонной трубкой. Кэрри упала со сдавленным плачем.
— Ты — сука, — выдохнул он. — Ты — сука, сука, сука! — Он отмечал каждое повторенное слово еще одним свирепым ударом по лицу. Грег и видеть‑то не мог ее ясно, она колебалась за пеленой слепящего бешенства. Все кончено! Она все разрушила! Большая удача уплыла! Черт подери, я убью ее! Он не знал, разрываются ли слова в его мозгу или он кричит ей в лицо.
Внезапно он понял, что телефонная трубка зажата в его ноющей руке, Кэрри лежит с открытым ртом и застывшим взглядом на кровати, лицо разворочено и залито кровью. Он ослабил хватку и услышал, как, словно в сотнях миль отсюда, телефонная трубка глухо стукнулась об пол. Грег уставился на Кэрри, испытывая от ужаса тошноту. Она мертва? Он прижался ухом к ее груди и прислушался. Сначала он смог услышать только стук собственного сердца, отдающийся в ушах. Затем, сосредоточившись с неистовым, напряженным выражением, он услышал биение сердца Кэрри, слабое и неуверенное. Она не мертва! Он резко отдернул голову.
Она смотрела на него, рот бесформенный, глаза тупо застывшие.
— Кэрри?
Ответа нет. Губы ее беззвучно шевельнулись. Она продолжала смотреть.
— Что? — спросил Грег. Он узнал взгляд и вздрогнул. — Что? 
— Улица, — шепнула она.
Грег нагнулся и уставился на ее искалеченное лицо.
— Улица, — прошептала она. — Ночь. — Кэрри дышала хрипло, давясь кровью. — Грег! — Она попыталась сесть, но не смогла. Выражение ее лица вселяло ужас. Она снова шепнула: — Человек... лезвие... ты... о, нет!
Грег почувствовал себя так, будто его облекают в лед. Он стиснул ее руку.
— Где? — пробормотал он. Девушка не ответила, и пальцы его конвульсивно впились в ее плоть. — Где? — потребовал он. — Когда? — Он начал неудержимо дрожать. — Кэрри, когда?!
Он сжимал руку мертвой женщины. Со сдавленным воплем отпустил. И изумленно уставился на нее, неспособный говорить или думать. Затем, когда он попятился, взгляд его приковал календарь, висящий на стене, и фраза медленно возникла в мозгу: в один из этих дней. Совершенно неожиданно он начал смеяться и плакать. И до того, как убраться из отеля, он стоял у окна больше часа, смотрел наружу и размышлял, кто этот человек, где находится в данный момент и чем занят.

4
Дом Слотера

Предлагаю Вашему вниманию рукопись, присланную в нагие учреждение несколько недель тому назад. Она оставлена без оснований и выводов относительно ее истинности. Приговор должен вынести читатель. 
Самуэл Д. Манхдон, 
Заместитель председателя Рэндовского общества Психических исследований. 

I

Это произошло много лет назад. Моему брату Солу и мне понравился старый заброшенный дом Слотера. Еще со времен, когда мы были мальчишками, на грязном окне фасада криво висело окантованное желтым объявление: «Продается». С мальчишеским запалом мы поклялись, что когда станем постарше, объявления здесь больше не будет.
Когда мы выросли, это желание каким‑то образом сохранилось. В нас жило пристрастие к викторианской эпохе, у Сола и у меня. Его живопись была сродни розовому, пышущему здоровьем изображению натуры, столь милому художникам XIX столетия. И мои сочинения, хотя и далекие от какого бы то ни было совершенства, несли ясный отпечаток обстоятельности, были отмечены той тщательной отделкой фразы, которую модернисты клеймят, называя глупой и неестественной.
Итак: можно ли найти лучшее пристанище для наших творческих досугов, чем дом Слотера, сооружение, которое отвечало нашим глубоким пристрастиям даже капризами и бордюрами. Нет, лучше не найти, решили мы сразу и начали действовать согласно этому решению.
Мы знали, что, несмотря на скудость ежегодного содержания, оставленного нашими покойными родителями, его будет достаточно — момент весьма важный, так как дом сильно нуждался в ремонте. Более того, там не было даже электричества.
В существующие слухи о привидениях мы верили слабо. Соседские дети старались превзойти друг друга, излагая душераздирающие истории о своих встречах с самыми разнообразными и знаменитыми призраками. Мы улыбались их ловким выдумкам, ни разу не усомнившись, что приобретение дома станет истинно практичным и приятным предприятием.
Контора по торговле недвижимостью гудела от коммерческого восторга в тот день, когда мы приняли из их рук то, что долгое время считалось настолько гиблым делом, что контора даже вычеркнула дом из списков. Соответствующая договоренность оказалась легко достигнута, и несколько часов спустя мы перевезли все свое имущество из нашей тесной квартирки в ново‑приобретенный, относительно просторный дом.
Несколько следующих дней были потрачены на решение самой насущной задачи — на уборку. Это оказалось гораздо более сложным занятием, чем предполагалось. Повсюду в залах и комнатах густо лежала пыль. Энергичная чистка разгоняла неудержимо растущие облака пыли, наполняя воздух призраками грязи. Относительно этого мы заметили, что многие явления духов могли легко возникнуть подобным образом, если эксперимент производился в соответствующей обстановке.
Кроме вездесущей пыли в жилых помещениях, на всех стеклянных поверхностях — от окон в нижнем этаже до зеркал с поцарапанным серебром в ванной на этаже верхнем — лежала густая грязь. Надо было отремонтировать шаткие перила, переставить дверные замки, выбить пыль десятилетий из ярдов толстого коврового покрытия, выполнить множество других больших и малых работ, прежде чем считать дом пригодным для жилья.
И все‑таки, несмотря на въевшуюся грязь и почтенный возраст строения, мы, бесспорно, совершили выгодную покупку. Дом был полностью обставлен, более того, обставлен в восхитительном стиле 900‑х годов. Сол и я, мы были совсем очарованы. Избавленный от пыли, проветренный, выскобленный от верха до основания, дом оказался просто замечательным. Темные роскошные драпировки, узорчатые ковры, изящная мебель, спинет с пожелтевшими клавишами — все было совершенно до последней детали, и этой деталью являлся портрет довольно привлекательной молодой женщины, который висел над каминной полкой в гостиной.
Когда впервые мы натолкнулись на портрет, и Сол, и я, мы потеряли дар речи от его художественных достоинств. Сол потом рассуждал о технике живописца и в коленопреклоненном восхищении советовался со мной, как установить, кто служил художнику моделью.
В конце концов мы выдвинули предположение — это дочь или жена прежнего арендатора, носившего имя Слотер, кем бы он ни был.

* * *

Прошло несколько недель. Первоначальный восторг был утолен полноправным владением и напряженными творческими усилиями.
Мы поднимались в девять часов, завтракали в столовой, затем приступали к работе — я в своей спальне, Сол в солярии, наскоро переделанном нами в маленькую студию. Утро проходило быстро и с пользой. Ланч, не слишком обильный, но питательный, мы съедали в час дня и возвращались к послеполуденной работе.
Около четырех мы прерывали труды, чтобы попить чаю и спокойно побеседовать в нашей элегантной гостиной. В это время было уже поздно продолжать работу, покров темноты окутывал город. Из экономии, а также по чисто эстетическим причинам, менее корыстным, мы предпочли не проводить электричество.
Ни за что на свете мы не разрушим мягкое очарование этого дома, сказали мы себе, добавив вульгарный и стерильный электрический свет. И действительно, мы предпочитали мерцающее безмолвие свечей при ежевечерней игре в шахматы, а наше молчание не прерывалось пагубным блеянием радио. Мы ели неподгорелый хлеб собственной выпечки и находили, что наше вино хорошо охлаждается на старом леднике. Сол наслаждался иллюзией жизни в прошлом, так же и я. Мы не хотели большего.
Но стали происходить мелкие события, непостижимые, не имеющие причины.
На лестнице, в коридоре, в комнатах Сол и я, поодиночке или вместе, останавливались и чувствовали странный толчок в мозгу, кратковременный, однако вполне определенный в тот миг.
Трудно выразить это ощущение с достаточной ясностью. Это было так, словно мы слышали нечто, хотя звук отсутствовал, так, будто мы нечто видели, хотя перед глазами ничего не было. Ощущение какого‑то движения, присутствия, деликатного, тончайшего, скрытого от всех физических чувств и все же каким‑то образом воспринимаемого.
Объяснения не было. По сути, мы никогда и не говорили об этом, слишком смутным представлялось это чувство, чтобы его обсуждать, слишком неподвластным для воплощения в слове. Хотя оно и вселило в нас тревогу, мы не сравнивали наших ощущений, да и не могли сравнить. Даже самые абстрактные умозрительные построения не соответствуют тому, что мы ощущали.
Иногда я заставал Сола, когда тот бросал торопливый взгляд через плечо или тянулся, чтобы исподтишка тронуть пустоту, будто ожидая, что его пальцы коснутся некого невидимого существа.
Иногда он видел меня за тем же занятием. Тогда мы оба смущенно улыбались, понимая все без слов.
Но улыбки скоро исчезли. Я был почти уверен, мы боялись, вдруг неведомое присутствие догадается о собственной реальности. Ни мой брат, ни я, ни в малейшей степени не были суеверны. Сам факт, что мы приобрели дом, не обращая никакого внимания на досужие сплетни о мнимом проклятии, казалось, отвергает любую мысль о нашей подверженности мистическим предчувствиям. И все же дом, вне всякого сомнения, представлялся исполненным странного могущества.
Часто я лежал без сна поздней ночью, почему‑то уверенный, что Сол тоже не спит в своей комнате, и что мы оба прислушиваемся и ждем некого неведомого прибытия, которое скоро должно свершиться.
И оно свершилось.

II

Возможно, лишь месяца через полтора после того, как мы переехали в дом Слотера, был сделан первый намек, что в доме есть жильцы, иные, чем мы.
Я находился в узкой кухне, готовил ужин на маленькой газовой плите. Сол в столовой накрывал к ужину. Он постелил поверх темного глянцевитого красного дерева скатерть, поставил две тарелки и серебряные приборы. Канделябр в шесть свечей сиял в центре стола, отбрасывая на белоснежную скатерть легкие тени.
Сол собирался поставить чашки и блюдца возле тарелок, когда я вернулся к плите. Я уменьшил огонь, чтобы отбивные не подгорели. Затем, начав открывать ледник, чтобы достать вино, я услышал, как Сол громко ахнул и что‑то глухо затопало по ковру в столовой. Я развернулся и поспешил из кухни так быстро, насколько мог.
Одна чашка упала на пол, ручка отбилась. Я торопливо поднял ее и уставился на Сола.
Он стоял спиной к сводчатой арке, ведущей в гостиную, прижав правую руку к щеке; привлекательные черты лица искажены и взгляд полон безмолвного потрясения.
— Что такое? — спросил я, ставя чашку на стол. Он не ответил, только посмотрел на меня, и я заметил, как его тонкие пальцы дрожат на побелевшей щеке.
— Сол, что такое?
— Рука, — сказал он. — Рука. Она прикоснулась к моей щеке.
Думается, рот мой открылся от удивления. В глубине души я ожидал, что нечто подобное случится. Так же, как и Сол. И все же теперь, когда это случилось, на паши плечи лег гнет реальности.
Мы застыли в молчании. Как я могу выразить, что чувствовал в тот момент? Будто удушающая волна охватила нас, подобно бесформенному сонному змею. Я заметил, что подбородок Сола конвульсивно трясется, а мой собственный рот распахнут, словно я хватаю воздух.
Мгновение спустя вакуум исчез, бессмысленный ужас растаял. Я заговорил, в надежде разрушить устрашающие чары словами.
— Ты уверен? — спросил я.
Его слабое горло сжималось. Он изобразил улыбку, улыбку, скорее пугающую, чем веселую.
— Надеюсь, что нет, — ответил он.
И опять с некоторым усилием изобразил улыбку.
— Может ли это быть на самом деле? — продолжал он. Веселость его заметно убывала. — Может ли это быть на самом деле, что мы оказались настолько глупы, купив дом с привидениями?
Я сделал попытку поддержать его притворное спокойствие, ради нашего собственного рассудка. Но это не могло продолжаться долго, и я не чувствовал никакого утешения в обманчивом хладнокровии Сола. Мы оба были чрезвычайно чувствительны. Это стало ясно с первого нашего дня, и подтверждалось все двадцать пять лет его жизни, и все двадцать семь лет жизни моей. Бесплотное предупреждение пронзило наши души до самых глубин.
Больше мы об этом не говорили, то ли из отвращения, то ли из‑за предчувствий. После ужина, разумеется, не доставившего удовольствия, мы провели остаток вечера за жалкими карточными играми. В один из приступов безотчетного страха я предположил, что, может, стоит установить в доме электрические розетки.
Сол поиздевался над моей явной уступкой и, казалось, отстаивал тусклый свет свечей более рьяно, чем то было возможно из‑за недавнего происшествия. Тем не менее, я не стал затевать спора.
Мы разошлись по комнатам довольно рано, как обычно и делали. Однако до того, как мы расстались, Сол сказал нечто забавное для человека с таким складом ума, как у меня. Он стоял на лестничной площадке, глядя вниз, а я находился возле открытой двери моей комнаты.
— Не кажется ли все это знакомым? — спросил он.
Я повернулся, чтобы взглянуть ему в лицо, едва ли понимая, о чем он говорит.
— Знакомым? — переспросил я.
— Я хочу сказать, — попытался он внести ясность, — как будто мы были здесь раньше. Нет, больше, чем были. Действительно жили здесь.
Я посмотрел на него, чувствуя терзающую душу тревогу. Он нервно улыбнулся и опустил глаза, будто сказал такую вещь, о которой не должен был говорить, и только сейчас понял это. Он быстро шагнул в комнату, холодно пожелав мне доброй ночи.
А я остался один, размышляя о странном беспокойстве, которое, казалось, владело Солом весь вечер, проявлявшемся не только в словах, но и в его раздражительности при игре в карты, в нервной посадке, в возбужденной гибкости пальцев, в блуждающем по гостиной взгляде его прекрасных темных глаз. Словно он что‑то искал.
В комнате я разделся, совершил необходимый туалет и скоро был в кровати. Я лежал уже около часа, когда почувствовал, что дом вздрогнул и воздух внезапно напитался странным, диссонирующим гудением, отдающим у меня в мозгу.
Я зажал уши руками и затем, казалось, проснулся. Уши все еще были зажаты. В доме тишина. Я не вполне был уверен, что это не сон. Может быть, тяжелый грузовик проехал мимо и привел в движение сон в моем взбудораженном мозгу. Но причин для абсолютной уверенности у меня не было.
Я сел и прислушался. В течение долгих минут я старался расслышать, есть ли в доме какие‑нибудь звуки. Может, это взломщик. Или Сол, проголодавшись, крадется, ища чего бы перекусить. Но нет. Один раз, когда я взглянул в окно, думаю, краем глаза я увидел короткую ослепительную вспышку голубоватого света из‑под двери. Но когда я повернул голову, глаза натолкнулись на бездонную тьму, и, наконец, я опустился на подушку и погрузился в прерывистый сон.

III

Следующий день был воскресенье. Частые пробуждения среди ночи, свет и потревоженный сон измучили меня. Я оставался в постели до 10:30, хотя у меня вошло в обыкновение подниматься каждый день ровно в девять, — привычка, приобретенная смолоду.
Я торопливо оделся, пересек зал, но Сол уже поднялся. Я почувствовал легкую досаду от того, что он не зашел поболтать со мной, как иногда делал, и даже не заглянул, чтобы напомнить, что давно пора вставать.
Я обнаружил его в гостиной завтракающим за маленьким столом, который он поместил напротив каминной полки. Он сидел лицом к портрету.
— Доброе утро, — произнес Сол.
— Почему ты меня не разбудил? — спросил я его. — Ты же знаешь, я никогда не встаю поздно.
— Я думал, ты устал, — ответил он. — Какая разница?
Я сел против него, чувствуя известное раздражение, вынул из‑под салфетки теплый бисквит и разломил.
— Ты заметил, что дом ночью трясся? — спросил я.
— Нет. Неужели?
Я оставил без внимания оттенок определенной дерзости в его встречном вопросе. Я надкусил бисквит и положил.
— Кофе? — предложил он.
Я резко кивнул, и он наполнил чашку, совершенно не обращая внимания на мое задетое самолюбие.
Я оглядел стол.
— Где сахар? — спросил я.
— Мне он не нужен, — ответил он. — Ты же знаешь.
— Он нужен мне, — сказал я.
— Да, но ты же не встал, Джон, — ответил он с обезоруживающей улыбкой.
Я рывком поднялся и направился на кухню, открыл дверцу буфета и достал сахарницу болезненно‑чувствительными пальцами.
Затем, собираясь выйти из кухни и проходя мимо буфета, я попытался отворить другую дверцу. Она не открывалась. С тех самых пор, как мы въехали, дверца оставалась прочно притворенной. Мы с Солом, шутливо придерживаясь местной традиции, решили, что на буфетных полках хранятся засушенные привидения.
Однако в тот момент я мало был расположен к забавным фантазиям. С нарастающим раздражением я тянул за круглую ручку. То, что я настойчиво пытался открыть дверцу буфета, просто отражало плохое настроение, которое так живо накатило из‑за пренебрежения ко мне Сола. Я поставил сахарницу и обеими руками ухватился за ручку буфета.
— Черт возьми, что ты делаешь? — услышал я из прихожей голос Сола.
Я не ответил на вопрос, лишь потянул ручку еще сильнее. Но дверца, словно прочно врезанная в раму, не сдвинулась ни на йоту.
— Что ты делал? — спросил Сол, когда я вернулся.
— Ничего, — ответил я, на том и кончилось. Я сидел, ел почти без аппетита. Я не знал, больше ли я разозлен или обижен. Скорее, это была обида, потому что Сол, обыкновенно чрезвычайно внимательный к моим настроениям, в тот день казался безразличным. В нем чувствовалась пресыщенная бесстрастность, столь отличная от его нрава, что я основательно расстроился.
Во время завтрака я случайно взглянул на него и вдруг обнаружил, что глаза его смотрят поверх моих плеч, прикованные к чему‑то, что находилось позади меня. Крупная дрожь прошла по моей спине.
— На что ты смотришь? — спросил я.
Его глаза сфокусировались на мне, и легкая улыбка исчезла с губ.
— Ни на что, — ответил он.
Тем не менее я повернулся в кресле, чтобы посмотреть. Но там был только портрет над каминной полкой, и ничего более.
— На портрет? — спросил я.
Он не ответил, лишь помешал свой кофе с притворным хладнокровием.
— Сол, я с тобой говорю.
Его темные глаза, глядевшие на меня, были холодны и насмешливы. Они словно отвечали: «Хорошо, говоришь, но мне‑то что?»
Пока он молчал, я попытался ослабить возникшее между нами необъяснимое напряжение. Я поставил чашку.
— Ты нормально спал?
Его глаза быстро метнулись ко мне, и я не мог не заметить в них подозрительность.
— Почему ты спрашиваешь? — произнес он недоверчиво.
— Разве это такой уж странный вопрос?
Сол вновь не ответил. Он промокнул свои тонкие губы салфеткой и отодвинул кресло, собираясь уйти.
— Прошу прощения, — пробормотал он, скорее в силу привычки, чем вежливости. Это чувствовалось.
— Почему ты столь таинственен? — спросил я, искренне обеспокоенный.
Он стоял, готовый уйти, с лицом совершенно бесстрастным.
— Никакой таинственности, — сказал он. — Ты выдумываешь ерунду.
Я просто не понимал внезапной перемены, произошедшей с ним, и не мог вспомнить ни одного похожего случая. Я недоверчиво смотрел, когда он повернулся и направился в прихожую короткими нетерпеливыми шагами.
Он повернул налево, чтобы пройти под сводчатой аркой, и я услышал его быстрые прыжки по ступеням, покрытым ковром. Не в силах пошевельнуться, я сидел, глядя на то место, с которого он только что исчез.
Только спустя долгое время я повернулся еще раз, чтобы получше рассмотреть портрет.
Казалось, в нем не было ничего необычного. Мои глаза скользили по хорошо сформированным плечам, тонкой белой шее, подбородку, по красным губам, похожим на лук Купидона, изящно вздернутому носику, чистым зеленым глазам. Я покачал головой. Просто женский портрет, не более. Как он мог воздействовать на здравомыслящего человека? Как он мог воздействовать на Сола?
Я не допил кофе, оставив его остывать на столе, встал, придвинул кресло и направился вверх по лестнице. Я шел в комнату брата. Я повернул дверную ручку, чтобы войти, но тут же ощутил оцепенение во всем теле, поняв, что он заперся. Я пошел прочь, со сжатыми губами, основательно раздраженный и взволнованный сверх меры.
Пока большую часть дня я сидел в своей комнате, по временам листая книгу, я прислушивался, к его шагам в зале. Я пытался понять ситуацию, осмыслить недобрую перемену в его отношении ко мне.
Но что предположить, кроме головной боли, плохого сна или других, столь же неудовлетворительных объяснений. Разве этим объяснишь его беспокойство, чуждый взгляд, каким он смотрел на меня, явное нежелание говорить учтиво.
Именно тогда, вопреки себе, должен прямо это заявить, я начал предполагать иные причины и на краткий миг поверил в местные предания о доме, в котором мы живем. Мы не говорили о том прикосновении, но потому ли, что считали это выдумкой, или потому, что знали: это не так?
Как‑то, после полудня, я стоял в прихожей с закрытыми глазами, напряженно прислушиваясь, словно намеревался уловить некий необычный звук и разыскать его источник. Я стоял, покачиваясь взад‑вперед, и в глубокой тишине само безмолвие звенело у меня в ушах.
Я не слышал ничего. И день проходил медленно, опустошенно. У нас с Солом был совместный угрюмый ужин, на протяжении которого он отвергал все, что могло послужить завязкой к беседе, а также неоднократные предложения сыграть попозже вечером в карты или шахматы.
Закончив трапезу, он сразу вернулся в свою комнату, а я, вымыв тарелки, отправился в свою и скоро лег спать.
И сон повторился опять. Не совсем сон, думал я, лежа рано утром на постели. Это было не просто сном. Лишь сотни грузовиков могли бы устроить такую тряску, от которой дрожал дом в моем воображении. И свет, сияющий под дверью, был слишком ярким для света свечей, сверкал голубизной. И шаги, что я слышал, были отчетливы. Но вот было ли все это лишь во сне? Я не мог быть уверен.

IV

Я встал и оделся примерно в 9:30, сильно раздраженный тем, что план моей работы претерпел столько изменений из‑за беспокойства. Я быстро совершил туалет и отправился в зал, страстно желая забыться в хлопотах.
И тут, когда я машинально посмотрел в сторону комнаты Сола, я увидел, что дверь слегка приоткрыта. Я подумал, что он уже поднялся и работает наверху, в солярии, а потому не стал останавливаться. Вместо этого я заторопился вниз по лестнице, чтобы на скорую руку приготовить себе завтрак. Войдя на кухню, я нашел ее в том же виде, как оставил прошлым вечером.
После легкого завтрака я вновь поднялся наверх и зашел в комнату Сола.
И тут, с некоторым испугом, я обнаружил, что он еще на постели. Я говорю «на», а не "в", поскольку одеяла и простыни были отброшены в сторону, причем яростно отброшены, и свисали перекрученными жгутами на деревянный пол.
Сол лежал на нижней простыне, одетый только в пижамные штаны; грудь, плечи и лицо покрывали крошечные капли пота.
Я наклонился и встряхнул его, он лишь забормотал в сонной апатии. Я снова встряхнул его ожесточенно, и он в раздражении отвернулся.
— Оставь меня в покое, — раздражение его нарастало.
Молчание.
— Ты знаешь, я...
Он остановился, словно вновь был близок к тому, чтобы заговорить о чем‑то, о чем не должен говорить.
— Ты — что? — спросил я, ощущая в себе горячий прилив огорчения.
Он ничего не сказал, лег на живот и зарылся лицом в белизну подушки.
Я потянулся опять и потряс его за плечо, в этот раз более грубо. Он резко дернулся и почти закричал на меня:
— Убирайся отсюда!
— Ты собираешься рисовать? — спросил я, нервно дрожа.
Он лег на бок, немного поерзал, готовясь снова уснуть. Я отвернулся, порывисто дыша от злости.
— Завтрак готовь себе сам, — сказал я, чувствуя еще большую ярость от этих пустых слов. Кажется, когда я, уходя, закрыл дверь, мне послышалось, что Сол смеется.
Я ушел в свою комнату и начал работать над пьесой, хотя едва ли удачно. Мозг мой не мог сосредоточиться. Мысли перескакивали. Каким необычным способом испорчена моя приятная жизнь!
Мы с Солом всегда были очень близки. Наши жизни были нераздельны, планы были совместными планами, а привязанности в первую очередь направлены друг на друга. Так повелось со времен нашего детства, когда в школе одноклассники в шутку называли нас Близнецами, сокращая наш полный титул «Сиамские Близнецы». Не мешало даже то, что я был двумя годами старше Сола, в школе мы постоянно были вместе, друзей выбирали, согласуясь с нашими обоюдными пристрастиями и неприязнями, короче говоря, жили друг для друга.
А теперь... Этот, повергающий в ярость, раскол в наших отношениях. Этот грубый разрыв дружеской близости. Этот резкий поворот от тесной связи к бессердечному невниманию.
Происшедшее было столь тягостно для меня, что почти сразу я начал искать самую вескую причину. И хотя предполагаемое решение казалось по меньшей мере надуманным, я не мог не ухватиться за него с готовностью. И, приняв однажды, уже не сходил с этой точки зрения.
В безмолвии своей комнаты я размышлял о призраках.
Возможно ли, что дом посещается?.. Я лихорадочно размышлял, перебирал «за» и «против».
Если откинуть то, что они могли быть плодом сна, существовали и тяжелая вибрация, и странное гудение на высокой ноте, которое изводило мой мозг. Был колдовской голубой свет, который мне приснился или действительно пробивался под дверью. И, наконец, самое убийственное доказательство — утверждение Сола, что он почувствовал руку на своей щеке. Холодную проклятую руку!
И все же трудно допустить существование призраков в трезвом объективном мире. Сами инстинкты наши восстают против такой, сводящей с ума, возможности. Ибо, если некогда был сделан первый шаг в сверхъестественное, возврата нет. Нет понимания того, куда ведет эта странная дорога. Понятно лишь, что это и неизведанно, и ужасно.
И настолько действенными оказались нахлынувшие предчувствия, что я отложил в сторону нераскрытый блокнот и неиспользованную ручку и заторопился в зал, заторопился в комнату Сола, как будто там происходило что‑то не то.
Его неожиданный, нелепый храп в тот же миг принес мне облегчение. Но улыбка моя была недолгой и тут же исчезла, когда я увидел на прикроватном столике наполовину опустошенную бутылку ликера.
От потрясения я похолодел. Мелькнула мысль о дурном влиянии, хотя я и не знал, где его источник.
И пока я стоял над распластанной фигурой, он застонал и повернулся на спину. Он спал одетый, но одежда для сна была растерзана и помята. Я заметил, что он небрит и чрезвычайно осунулся, а налитый кровью взгляд направлен на меня, как смотрят на чужака.
— Чего тебе? — спросил хрипло Сол с неестественной интонацией.
— Ты в своем уме? — сказал я. — Ради бога, что?..
— Вон отсюда, — вновь сказал он мне, своему брату.
Я уставился на его небритое лицо и, хотя знал, что черты могут быть искажены от выпитого, не мог отогнать мрачного предчувствия. В какой‑то мере он был непристоен — и дрожь отвращения пробежала по мне.
Я собирался забрать у него бутылку, когда он рванулся ко мне, взбешенный. Рука его промахнулась — чувство пространства была притуплено спиртным.
— Я сказал, убирайся вон! — закричал он в ярости, на щеках его выступили красные прожилки.
Я попятился прочь, почти в ужасе, потом развернулся на каблуках и заторопился в зал, дрожа от потрясения, от неестественного поведения моего брата. Я долго стоял по другую сторону двери, прислушиваясь к тому, как он, постанывая, беспокойно ворочается на постели. И я чувствовал, что вот‑вот заплачу.
Бездумно я спустился по сумеречной лестнице, миновал гостиную и столовую, вошел в небольшую кухню. Там, в черном безмолвии, я поднял повыше шипящую спичку и затем зажег тяжелую свечу, найденную на плите.
Когда я двигался по кухне, мои шаги казались забавно приглушенными, будто я слышал их сквозь толстый слой ваты. Возникла нелепая мысль, что словно сама тишина резко стучит у меня в ушах.
Проходя по левую сторону от буфета, я почувствовал, что двигаюсь с трудом. Казалось, тяжелый воздух внезапно стал подвижным и борется со мной.
Настоящая дрожь пробежала по мне, потому что звон разбившегося блюда был глухим и нереальным, звуком чего‑то чрезвычайно отдаленного. Если бы я не видел фарфоровые осколки на темном кафеле, я мог бы поклясться, что ничего и не разбивалось вовсе.
С нарастающим беспокойством я сунул указательные пальцы в уши и повращал, чтобы восстановить слух. Затем я стиснул кулаки и ударил в закрытую дверку буфета, почти отчаясь, ободряя себя логичностью отзвука. Не имеет значения, насколько сильны были мои удары, звук, доходивший до моих ушей, был не громче, чем если бы вдалеке стучали в какую‑то дверь.
Я поспешно отвернулся к небольшому леднику, страстно желая одного: сделать сандвичи и кофе и сию же минуту убраться отсюда наверх, в свою комнату.
Я положил хлеб на поднос, налил полную чашку дымящегося черного кофе и вновь опустил кофейник на горелку. Затем, с отчетливым трепетом, наклонился и задул свечу.
Теперь столовая и гостиная были угнетающе темны. Сердце мое гулко колотилось, а шаги по ковру звучали приглушенно. Я держал поднос онемелыми, потерявшими чувствительность пальцами, взгляд был устремлен вперед. Пока я шел, дыхание мое шумно вырывалось из ноздрей, тогда как губы были крепко сжаты, иначе они задрожали бы от страха.
Темнота и мертвое, полное безмолвие сдавливали меня, как стены. Я держал голову прямо, каждый мускул управлялся силой воли из‑за страха расслабиться, чтобы не задрожать.
На полпути к залу я услышал.
Нежный захлебывающийся смех, казалось, распространялся по комнате, словно облако.
Захлестывающая холодная волна накрыла мое тело, и шаги резко оборвались, потому что ноги мои одеревенели.
Смех не прекращался. Он двигался возле меня, словно кто‑то — какое‑то существо — кружило вокруг меня легкой поступью, не отводя от меня своих глаз. Я начал дрожать и слышал, как чашка гремит о поднос.
Затем вдруг холодная влажная рука прижалась к моей щеке!
Завопив от ужаса, я бросил поднос и бешено помчался в зал и наверх, по лестнице; слабеющие ноги толкали меня вперед, через тьму. И пока я бежал, за мной возник новый поток плавного смеха, в безмолвии подобный тонкой струйке морозного воздуха.
Я запер дверь в комнату и бросился в постель, трясущимися пальцами натянув на себя покрывало. С крепко зажмуренными глазами я лежал и чувствовал, как сердце колотится о матрас. Сознание того, что мои страхи оправданы, было словно удар ножа.
Все это правда.
Так же реально, как если бы рука живого человека тронула меня. Я ощущал эту холодную, влажную руку на своей щеке. Но кто же был там, внизу, в темноте?
На короткое время я обманывал себя, уверяя, что это Сол выкинул жестокую и злую шутку. Но я знал, что это не так, поскольку я бы услышал его шаги, а я ничего не слышал, ни до, ни после.
Часы пробили десять раз, когда я оказался способен собраться с мужеством, по крайней мере, сбросить покрывало и поискать спичечный коробок на прикроватном столике, чтобы зажечь свечу.
Сначала оплывающий свет чуть сдерживал страх. Но когда я увидел, сколь слабо свеча освещает молчаливую тьму, я, дрожа, стал избегать смотреть на громадные, бесформенные, студенистые тени, уродливо корчившиеся по стенам. Я проклинал старый дом и отсутствие электричества. Страх мог быть смягчен сверкающим светом лампы, в то время как слабый, мерцающий свет крошечного пламени нисколько не мог уменьшить мой ужас...
Я хотел пройти через зал и посмотреть, все ли в порядке с Солом. Но я боялся открыть дверь, воображая отвратительные видения, которые мерещились здесь, в темноте, боялся еще раз услышать этот безобразный, тягучий смех. Я надеялся, что Сол настолько пьян, что ничего, кроме землетрясения, не может его разбудить.
И хотя я желал быть возле него, даже если бы он обращался со мной вероломно, я трусил. И, быстро раздевшись, я заторопился в постель и опять спрятался под одеяло.

V

Я пробудился внезапно, испуганный и дрожащий. Одеяла сползли с моего тела. Черное безмолвие было столь же ужасно, как и прежде.
Я встревоженно потянулся к одеялам, пытаясь нашарить их пальцами в потемках. Они, конечно же, упали с кровати. Я торопливо перевернулся на живот и потянулся к полу; пальцы, соприкоснувшись с ледяными досками, отдернулись.
Затем, когда я нашарил одеяла, я увидел свечение под дверью.
Оно продолжалось лишь долю секунды, но я знаю, что видел его. И когда оно вдруг исчезло, опять началось гудение. Казалось, комната была наполнена пульсирующим гулом. Я ощущал, как кровать трясется подо мной, а кожа моя натягивается и холодеет, зубы клацают.
Потом вновь появилось свечение, и я услышал шлепки голых ног и понял — это Сол бродит в ночи.
Побуждаемый скорее страхом за его безопасность, чем храбростью, я спустил ноги с кровати и поплелся к двери. Холодный пол леденил ступни, меня охватил озноб.
Я медленно открыл дверь, тело напряглось от предчувствия того, что я могу увидеть.
Но в зале была аспидная темнота. Я миновал его и подошел к двери комнаты Сола, прислушиваясь и пытаясь понять, способен ли я уловить звук его дыхания. Но до того, как я что‑либо уразумел, зал внизу озарился голубоватым неземным сиянием, и я повернул, инстинктивно заторопился опять к лестничной площадке и встал там, вцепившись в старые перила, глядя вниз.
Облако ярко сверкающего голубого света проплывало через зал, двигаясь в сторону гостиной.
Сердце сделало прыжок!
За облаком шел, вытянув вперед руки, Сол, в знакомой позе сомнамбулы, глаза устремлены вперед. Они блестели в бесформенной лучезарной голубизне.
Я попытался окликнуть его по имени, но обнаружил, что голос мне не повинуется. Я попытался пройти к лестнице, чтобы избавить Сола от этого ужаса. Но какая‑то стена, невидимая в кромешной тьме, отбросила меня обратно. Это приближалось, удушало. Я боролся яростно и безрезультатно. Мои мускулы были бессильны против этой ужасающей, невозможной силы, которая удерживала меня.
Неожиданно острый тошнотворный запах влился в мои ноздри и, казалось, рроник даже в мозг, заставил чувства смешаться. Горло и желудок были опалены почти осязаемым огнем. Темнота сгустилась. Она обволакивала меня, словно жаркая черная грязь, давила на грудь так, что я едва мог дышать. Будто меня жгли живьем в черной печи, и тело мое было связано и запутано тугими темными бинтами. Я дрожал, всхлипывающий и беззащитный.
Потом все кончилось, и я стоял там, в холодном коридоре, покрытый испариной, ослабевший от безумных и бесплодных усилий. Я попытался пошевелиться — и не мог, пытался вспомнить про Сола, но мысли улетучивались из обезумевшего мозга. Меня трясло. Я повернулся, чтобы уйти в свою комнату, но после первого шага мои ноги подогнулись, и я тяжело рухнул на пол. Ледяная поверхность вдавилась в мою плоть, тело чуть не разваливалось от дрожи. Я потерял сознание.
Когда я вновь открыл глаза, я все еще лежал, скорчившись на холодном полу.
Я принял сидячее положение; зал плыл перед глазами в чередующихся приливах света и тьмы. В груди болело, беспощадная дрожь по‑прежнему сотрясала мое тело. Я поднялся и, полусогнутый, потащился в комнату брата. Кашель раздирал мне горло, когда я запнулся об пол напротив его кровати.
Сол был там и выглядел изнуренным. Он был небрит, и темная, похожая на проволоку, поросль на щеках напоминала отвратительную опухоль. Рот открыт, звуки изматывающей дремоты исторгались оттуда, гладкая и белая грудная клетка поднималась и опускалась от мелких вдохов и выдохов.
Он не шевельнулся, когда я слабо потряс его плечо. Я назвал его по имени и был потрясен хриплым, резким звучанием собственного голоса. Я повторил имя, он с ворчанием шевельнулся и открыл один глаз, чтобы взглянуть на меня.
— Я болен, — пробормотал я, — Сол, я болен. Он повернулся на бок, спиной ко мне. Болезненный всхлип сотрясал мое горло.
— Сол!
Он, казалось, дернулся всем телом, затем его руки, вытянутые вдоль, сжались в костистые белые кулаки.
— Убирайся отсюда! — заорал он. — Оставь меня в покое, иначе я убью тебя!
Его нагоняющие страх слова отбросили меня от кровати, от того места, где я стоял, онемело глядя на него. Дыхание разрывало мое горло. И я услышал, как он жалобно бормочет себе под нос:
— Почему день длится так долго?
Тут я задохнулся от кашля, моя грудь заболела от пламенной боли, я поплелся в свою комнату и заполз на кровать, двигаясь наподобие старика. Я опустился спиной на подушку, натянул одеяла и лежал так, дрожащий и немощный.
Так я проспал весь день, урывками, ибо сон перемежался с приступами резкой боли. Я не в состоянии был подняться, чтобы поесть и попить. Я мог только лежать, дрожа и всхлипывая. Я чувствовал себя раздавленным жестокостью Сола ко мне, в той же степени, что и физическими страданиями. Боль была столь же, до чрезвычайности, жестока. Настолько, что во время одного из приступов кашля я заплакал, как ребенок, колотя по матрасу слабыми, неловкими кулаками и в исступлении стуча ногами.
Все же, я думаю, и тогда я плакал из‑за большего, чем боль. Я плакал потому, что единственный брат не любит меня.
Казалось, та ночь пришла скорее, чем приходила какая бы то ни было ночь в моей памяти. Я одиноко лежал в темноте, молясь онемелыми губами, чтобы ему не причинили никакого вреда.
Я немного поспал и затем, внезапно проснувшись, уставился на свет, льющийся из‑под двери. В ушах раздавался высокий гул. В тот момент я понял, что Сол все еще любит меня, но этот дом разрушает его любовь.
И тогда пришло решение. В отчаяньи я обрел поразительное мужество. Я с трудом поднялся на ноги и тут же зашатался от головокружения, перед глазами запрыгали черные точки. Но я надел халат и шлепанцы, добрался до двери и распахнул ее.
Почему все происходило так, а не иначе, сказать не могу. Я не знаю этого. Возможно, прилив смелости был причиной того, что черная преграда в зале растаяла. Дом сотрясался от вибрации и гудения. И тем не менее, они словно уменьшались, когда я спускался по лестнице, и голубой свет в гостиной неожиданно исчез, и я услышал оттуда громкое и неистовое грохотанье.
Когда я вошел, в комнате было все, как обычно. На каминной полке горела свеча. Но мои глаза были обращены в центр гостиной.
Там стоял Сол, наполовину обнаженный и неподвижный. Тело его застыло в каком‑то танцевальном па, глаза были устремлены на портрет.
Я резко произнес его имя. Глаза мигнули, и он медленно повернул ко мне голову. Похоже, мое присутствие здесь показалось ему непостижимым, потому что взгляд его метнулся по комнате, и он закричал в отчаяньи:
— Уходи! Уходи!
Я повторил его имя, и он перестал озираться по сторонам, впившись в меня взглядом. Его осунувшееся лицо, безжалостно заштрихованное мерцающим светом свечи, было лицом лунатика. Он заскрежетал зубами и двинулся ко мне.
— Я убью тебя, — говорил он нараспев. — Я убью тебя.
Я попятился.
— Сол, ты не в себе. Ты не...
Я не мог продолжать — он накинулся на меня, вытянув руки, будто собирался вцепиться мне в горло. Я попытался шагнуть в сторону, но он ухватился за мой халат и подтащил меня к себе.
Мы стали бороться. Я умолял его очнуться от ужасных чар, под влиянием которых он находился, а он задыхался и скрежетал зубами. Голова моя моталась из стороны в сторону, и я видел, как чудовищные тени сгущаются по стенам.
Хватка Сола не была его хваткой. Я всегда был сильнее его, но в тот момент руки его походили на холодное железо. Я начал задыхаться, и лицо его стало расплываться перед глазами. Я потерял равновесие, и мы рухнули на пол. Щекой я чувствовал колючий коврик, ледяные руки Сола сомкнулись на моем горле.
Потом моя рука наткнулась на что‑то холодное и твердое. Я понял, что это поднос, который я уронил прошлой ночью. Я схватил его и, понимая, что Сол не в своем уме и собирается меня убить, со всей силой ударил брата по голове.
Металлический поднос был тяжелым, и Сол растянулся на полу, как мертвый, руки его соскользнули с моего придушенного горла. Я с трудом приподнялся и, ловя ртом воздух, посмотрел на брата.
Кровь струилась из глубокой раны на лбу, куда врезался край подноса.
— Сол! — закричал я, ужаснувшись тому, что совершил.
Обезумев, я вскочил и понесся к передней двери. Когда я настежь распахнул ее, то увидел человека, идущего вдоль улицы. Я подбежал к балюстраде крыльца и позвал его.
— Помогите! — кричал я. — Вызовите «скорую»!
Мужчина пошатнулся и глянул на меня, сраженный испугом.
— Ради бога! — умолял я. — Мой брат разбил голову! Пожалуйста, вызовите «скорую»!
Довольно долго он смотрел на меня с раскрытым ртом, затем бросился бежать по улице. Я кричал ему вслед, но он не останавливался. Я был уверен, что он не сделает того, о чем его просили.
Когда я вернулся назад, я увидел в зеркале на стене зала свое бескровное лицо и тут же понял, что, должно быть, до смерти перепугал его. Я опять почувствовал слабость и страх, прилив силы закончился. В горле пересохло и саднило, желудок был на пределе. Я едва добрался в гостиную на трясущихся ногах‑подпорках.
Я попытался поднять Сола на кушетку, но неподвижное тело оказалось для меня слишком тяжелым, и я опустился возле него на колени. Будто переломившись пополам, я резко упал вперед. Единственный звук, который я слышал, — мое хриплое дыхание. Моя левая рука рассеянно гладила волосы Сола, из глаз струились тихие слезы.
Не знаю, сколько это длилось, прежде чем воздух опять задрожал, будто бы для того, чтобы напомнить — еще ничего не кончилось.
Я все лежал, скорчившись, как мертвец, мозг был почти парализован. Я слышал удары собственного сердца, как ход старых часов в моей груди, маятник с тупыми концами ударял в мои ребра безжизненным ритмом. Часы на каминной полке, мое сердце и непрекращающаяся пульсация — все звуки сливались в один чудовищный удар, который становился частью меня, становился мной. Я чувствовал, что погружаюсь все глубже и глубже, так тонущий беспомощно уходит в бездну безмолвных вод.
Тут мне показалось, что я слышу в комнате перестук каблуков, шуршание юбок и вдалеке приглушенный женский смех.
Я резко поднял голову.
В дверях стояла фигура в белом.
Она начала приближаться ко мне и, со сдавленным криком, я привстал только затем, чтобы рухнуть во тьму.

VI

То, что я видел, было не привидением, а врачом из больницы. Мужчина, к которому я обратился на улице, сделал все, о чем я его попросил. Это даст некоторое представление о том, в каком состоянии я пребывал, когда обнаружил, что не слышал ни звона колокольчика у наружной двери, ни грома кулака, барабанившего в полуоткрытую дверь. Я убежден: если бы дверь не оказалась открытой, сейчас я был бы уже мертв.
Они забрали Сола в больницу, чтобы позаботиться о его голове. Со мной не было ничего страшного, только нервное истощение, — я остался в доме. Я хотел отправиться с Солом, но мне сказали, что больница переполнена и мне лучше оставаться в собственной постели.
Я долго спал и на следующий день поднялся около одиннадцати. Я сошел вниз и плотно позавтракал, затем возвратился в свою комнату, проспал еще несколько часов. Около двух я опять поел. Я намеревался оставить дом задолго до наступления темноты, чтобы быть уверенным, что со мной больше ничего не случится. Можно снять комнату в гостинице. Несомненно, нам придется оставить это место, заплатили мы за него или нет. Я предвидел, что будут определенные затруднения с Солом, но твердо настроился настоять на своем.
Я оделся и вышел из комнаты, неся небольшую сумку с самым необходимым. Было около пяти, день почти закончился, и я торопливо спустился вниз, не желая задерживаться в доме. Сойдя по лестнице, я пересек прихожую и взялся за дверную ручку.
Дверь не открывалась.
Сначала я не позволил себе в это поверить. Я стоял там, дергая за ручку изо всех сил, борясь с холодным оцепенением, охватившим мое тело. Затем я бросил сумку и надавил на дверную ручку обеими руками, но безрезультатно. Дверь была столь же надежно затворена, как дверца буфета на кухне.
Я порывисто повернулся и побежал в гостиную, но окна были прочно заклинены в своих рамах. Я оглядел комнату, хныча при этом словно ребенок, чувствуя невыразимую ненависть к себе, опять оказавшемуся в ловушке. Я громко выругался, и в тот же миг холодный ветер сорвал с моей головы шляпу и швырнул ее на пол.
Трясущимися руками я закрыл глаза и стоял, жестоко дрожа, боясь того, что может произойти в любую секунду. Сердце колотилось в грудной клетке. Казалось, стало намного холоднее, и я вновь услышал странный гул, который исходил словно из другого мира. Он представлялся мне смехом, смехом, издевающимся над моими жалкими, беспомощными попытками убежать.
Затем, так же внезапно, я вспомнил Сола, вспомнил, что он нуждается во мне, убрал руки с глаз и громко закричал:
— Ничто в этом доме не способно причинить мне вреда!
Звук неожиданно прекратился, и это добавило мне смелости. Будто моя воля бросила вызов темным силам, обитающим тут, возможно, даже уничтожила их. Если бы я пошел наверх, если бы уснул в постели Сола, тогда, быть может, я смог бы узнать, что он чувствовал, и как‑то помочь ему.
Мне доставало уверенности и желания устоять, и ни на мгновение я не подумал, что мысли мои могут принадлежать не мне.
Перепрыгивая через ступеньки, я быстро взбежал по лестнице и ринулся в комнату брата. Там я снял пальто и костюм, ослабил узел галстука и воротничок и сел на кровать. Потом, какое‑то время спустя, я лег и уставился вверх, на темнеющий потолок. Я старался держать глаза открытыми, но, утомленный, все же скоро уснул.
Показалось, что прошел всего миг. Я совсем проснулся, в теле приятно покалывало. Мне и в голову не приходило, насколько это необыкновенно. Темнота будто ожила. Она мерцала перед глазами, пока я лежал там, распаленный, сладострастный, хотя едва ли к тому был какой‑либо очевидный повод.
Я прошептал имя Сола. И тут же мысль о нем исчезла, словно невидимые пальцы вырвали ее из моего мозга.
Я помню, что ворочался и смеялся — поведение более чем странное, если и не вовсе непристойное для личности с моими наклонностями. Подушка под моей щекой была как шелковая, и сознание мое стало меркнуть. Темнота растекалась по мне, словно теплый сироп, успокаивая тело и мысли. Я бессвязно бормотал, чувствуя себя так, словно вся энергия из моих мускулов ушла, я был тяжел, как камень, засыпая от восхитительного изнурения.
Уже почти забывшись, я вдруг почувствовал в комнате чужое присутствие. И странно, что оно было не только знакомо мне, но я не испытывал никакого страха. Лишь необъяснимое чувство томного ожидания.
Затем она подошла ко мне, девушка с портрета.
Я видел голубоватый туман, клубившийся вокруг нее, всего мгновение, потому что он быстро исчез, и в моих руках оказалось теплое и трепещущее тело. Я помню только возбуждение и отвращение, смешавшиеся, всеохватывающие, и еще ощущение ужасной, всепобеждающей прожорливости. Я висел, заключенный в облако противоречивости; душу и тело разъедало неестественное желание. И сначала про себя, а потом вслух, будто эхо, я вновь и вновь повторял имя.
Кларисса. 
Как я смогу оценить те болезненно‑эротические мгновения, проведенные с ней? Чувство времени исчезло. Вязкое головокружение охватило меня. Я пытался бороться с ним, но без всякого успеха. Я был пожран, так же, как брат мой, Сол, пожран был этим непотребством, явившимся из могилы ночи.
Наконец, каким‑то непостижимым образом, мы были уже не в постели, мы находились внизу, кружась по гостиной, танцуя неистово, прижавшись друг к другу. Музыки не было, был только непрекращающийся, ритмический звук, который я слышал в предыдущие ночи. Однако теперь он казался мне музыкой. Я кружил по гостиной, держа в своих руках призрак давно умершей женщины, завороженный ее ошеломляющей красотой, и в то же время ее неудержимый голод внушал мне отвращение.
Раз я на секунду прикрыл глаза и ощутил ужасающий холод, растекающийся внутри меня. Но когда я снова открыл глаза, я опять был счастлив. Счастлив? Едва ли. Скорее, загипнотизированный, вялый мозг мой был неспособен освободить меня от этого наваждения.
Танец длился и длился. Комната заполнилась парами. Я уверен в этом, и тем не менее не запомнил ни их одежд, ни фигур. Помню только их лица, белые и сияющие, их глаза, пустые и безжизненные, и рты, разверстые, похожие на темные, бескровные раны.
По кругу, по кругу. Потом мужчина с большим подносом возник под сводчатой аркой, ведущей в коридор. И внезапная тьма. Пустота и молчание.

VII

Я пробудился, ощущая полное изнеможение.
Одетый лишь в нижнее белье, я измок от испарины. Одежда валялась на полу, очевидно, отброшенная в неистовстве. Постельное белье тоже на полу, брошенное ворохом. Вероятно, прошлой ночью я сошел с ума.
Свет из окна почему‑то раздражал меня, и я резко закрыл глаза, не желая верить, что опять наступило утро. Я повернулся на живот и сунул голову под подушку. Я все еще помнил опьяняющий запах ее волос. Воспоминание заставило тело мое содрогнуться от гнусного — и все равно страстного желания.
Затем теплота стала охватывать меня, и я поднялся, ворча с недовольным видом. Солнечный свет струился через окно и падал мне на спину. Я спустил ноги с постели и встал, чтобы задернуть шторы.
Без яркого света было намного лучше. Я опять бросился в постель, зажмурил глаза и накрыл голову подушкой. Я чувствовал свет.
Это звучит невероятно, я знаю, но я ощущал его так же отчетливо, как ползучие растения, которые карабкаются в сторону света, если даже не видят его. И, ощущая свет, я все более жаждал темноты. Я чувствовал себя, как какая‑нибудь ночная тварь, вдруг попавшая под яркий свет, вызывающий в ней омерзение и боль.
Я сел на кровати и посмотрел вокруг, издавая горлом жалобный полузвук‑полушум. Я ударил себя по губам, стиснул и разжал кулаки, желая нанести жестокий удар. Я обнаружил, что стою, резко дуя на незажженную свечу. Даже тогда я понимал всю бессмысленность этого и, тем не менее, продолжал, пытаясь заставить невидимое пламя исчезнуть, чтобы ночь могла возвратиться своими темными тропами. Вернуть обратно Клариссу.
Кларисса. 
Щелкающий звук заполнил горло, и тело мое буквально скорчилось. Не от боли и не от удовольствия, но от слияния того и другого. Я набросил на плечи халат брата и прошествовал в безмолвный коридор. У меня не осталось ни голода, ни жажды, ни других физических потребностей. Бесчувственное тело, раб тирании, которая заковала меня в цепи и теперь отказывалась освободить.
Я стоял на верхней площадке лестницы, настороженно прислушиваясь, пытаясь представить, как она скользит наверх, чтобы встретить меня, теплая и трепещущая, окруженная голубой дымкой. Кларисса. Я быстро закрыл глаза, зубы скрипнули, и на какую‑то долю секунды я почувствовал, что цепенею от ужаса. На какую‑то долю секунды я стал свободен.
Но, со следующим вздохом, я был снова порабощен. Я стоял неподвижно, ощущая себя частью дома, словно балки или окна. Я дышал его дыханием, слышал в себе его беззвучное сердцебиение. Мы слились, я узнавал его прошлое, осязал мертвые руки, сцепившие пальцы на подлокотниках кресел, на перилах, на дверных ручках, слышал тяжелую поступь невидимых ног, смех над давно угасшей шуткой.
Если в те мгновения я потерял душу, она стала частью пустоты и безмолвия, что окружали меня, пустоты, которую я не мог ощутить, и безмолвия, которое я не мог почувствовать. Я был отравлен, опоен бесплотным присутствием прошлого. Больше я не был живым существом. Я был мертв во всем, лишь телесные функции удерживали меня от полного забвения.
Тихо, бесстрастно, мысль о самоубийстве проплыла у меня в мозгу. Она сразу же исчезла, всколыхнув не более чем равнодушное одобрение. Мысли продолжали жить за пределом жизни.
И нынешнее существование было не более как слабая преграда, я мог повалить ее легким прикосновением острого лезвия, крохотной каплей яда. Я стал хозяином жизни, поскольку мог увидеть ее разрушение с полным безразличием.
Ночь. Ночь! Когда она придет? Я услышал свой слабый, охрипший голос, выкрикивающий в тишине:
— Почему день длится так долго?
Слова эти вновь потрясли меня, ибо Сол уже говорил их. Что за чудовищная сила владела мной? Я пытался разрушить ее власть, но на последнем усилии соскальзывал обратно.
Соскальзывал, чтобы обнаружить, что опять нахожусь в странной летаргии, которой управляло само зло на тонкой грани между жизнью и смертью. Я висел на ниточке над преисподней, где копошилось то, что ранее было от меня скрыто. Теперь я мог видеть и слышать, я властен был перерезать эту нить. Или спокойно висеть до тех пор, пока она не разорвется, прядь за прядью. Я мог дождаться, пока станет совсем нестерпимо, затем разом покончить со всем, перерезать нить и освободиться, ринуться в темноту, где она и подобные ей оставались навечно. Тогда бы я мог получить ее сводящую с ума жгучесть. Может, это была ее холодность? Хотя бы ее поддержку. Я мог бы длить вечно мгновения с нею и смеяться над механическим миром.
Я размышлял, не стоит ли смертельно напиться, чтобы не приходить в сознание до ночи.
На одеревеневших ногах я спустился вниз и долго сидел перед каминной полкой, глядя на ее портрет. Я не знал, сколько прошло времени, это меня и не волновало. Улыбнулась ли она мне тогда? Да, глаза ее сияли, как сияли они в сумраке. Вновь тот запах. Нет, не приятный, однако в нем чувствовалось нечто возбуждающее, мускусное и отвратительное одновременно.
Кем для меня был Сол? Мысль заполнила мой мозг. Он не был родственником. Он был чужаком, из другого общества, другой плоти, другой жизни. Я ощущал к нему совершенное безразличие. Ты ненавидишь его, сказал голос в моем мозгу.
И тут все распалось, как хрупкий карточный домик.
Эти слова вызвали такой бунт в сокровеннейшей части моей души, что внезапно глаза мои прояснились, будто пелена рассеялась. Я огляделся, голова моя резко дергалась. Господи, что же я все еще делаю в этом доме?
Дрожа от болезненного страха, я вскочил и побежал наверх одеваться. А проходя в зале мимо часов, я, вздрогнув, увидел, что шел четвертый час.
Пока я одевался, нормальные ощущения мало‑помалу возвращались ко мне. Я чувствовал холод пола под ногами, почувствовал голод и жажду, услышал глубокое молчание дома.
Все нахлынуло на меня. Я понял, почему Сол хотел умереть, почему он так ненавидел день и с таким неистовым нетерпением ожидал ночи. Теперь я мог бы объяснить это ему, он понял бы, потому что сам испытал все.
И когда я сбежал вниз, я подумал о покойниках дома Слотера, столь оскорбленных немыслимым проклятием, что они пытались утащить в свой нескончаемый ад живых.
Кончено! Кончено! — ликовала моя душа, когда я закрыл за собой входную дверь и устремился сквозь нависавший дождь в больницу.
Я не видел позади себя тени, скорчившейся на крыльце.

VIII

Когда женщина за больничной конторкой сказала мне, что Сол выписан за два часа до моего прихода, я был слишком ошеломлен, чтобы говорить. Я вцепился в стойку, уставившись на медсестру, и будто со стороны слушал, как говорю ей, что она, должно быть, ошиблась. Мой голос звучал хрипло и неестественно. Женщина покачала головой.
Я навалился на стойку, вся энергия улетучилась. Всхлипы рвались из моего горла, когда я повернулся и увидел, что все глядят на меня, когда я делал нетвердые шаги по кафельному полу. Все кружилось. Меня качнуло, я чуть не упал. Кто‑то поддержал меня под руку и спросил, все ли со мной в порядке. Я что‑то пробормотал в ответ и потащился прочь, даже не заметив, кто это был — мужчина или женщина.
Я вышел. Лило сильнее, и я поднял воротник пальто. Где он? Вопрос горел в моем мозгу, и ответ пришел быстро, слишком быстро. Сол вернулся в дом. Я был в этом уверен.
Я пустился бежать по темной улице, вдоль троллейбусного маршрута. Я миновал бесконечные кварталы. Помню только дождь, бьющий меня по лицу, и проплывающие серые здания. На улицах ни души, а все такси были заняты. Становилось темнее и темнее.
Ноги подкосились, и меня качнуло к фонарному столбу. Я уцепился за него, боясь упасть в сточную канаву, наполненную мутной водой.
Отвратительный лязг раздался у меня в ушах, я взглянул и пустился вслед троллейбусу, догнав его у следующего квартала. Протянув кондуктору доллар, принял сдачу. Я висел, схватившись за черную ременную петлю, качаясь взад и вперед с механическим постоянством, душа моя наполнялась мукой при мысли о Соле, одном в доме ужаса.
Теплый спертый воздух салона вызывал тошноту в желудке. В ноздри лез запах плащей и влажной одежды, людей, застигнутых дождем, запах истекающих водой зонтов и промокшей клади.
Я зажмурил глаза и стоял со стиснутыми зубами, молясь, чтобы добраться до дома прежде, чем будет слишком поздно.
Наконец я выбрался из троллейбуса и побежал так быстро, как только мог. Дождь брызгал в лицо, заливал глаза, почти слепил меня. Поскользнувшись, я растянулся на тротуаре, ободрал колени и руки. Я поднялся, поскуливая, чувствуя, что одежда прилипает к телу. Я продолжал неистовый бег, определяя направление одним инстинктом, пока не остановился и не увидел сквозь завесу дождя дом, высокий и темный.
Казалось, он подкрался ко мне и схватил меня сам, ибо я обнаружил, что стою, дрожа, на деревянном крыльце. Я закашлялся, и мороз продрал по коже.
Я толкнул дверь. Сначала я не мог поверить: она все еще была закрыта, а у Сола не было ключей! Я чуть не закричал от радости, сбежав с крыльца. Где он? Я должен его отыскать. Я пустился по дорожке.
Затем, так же уверенно, как если бы меня схватили за плечо, я развернулся и посмотрел на крыльцо. Вспышка молнии осветила темноту, и я увидел разбитое окно. Дыхание мое пресеклось, сердце тяжело билось в груди, словно ходил тяжкий поршень, пока я смотрел на острые треугольники осколков стекла.
Он находился там. Пришла ли уже она? Лежал ли он наверху, в постели, улыбаясь в темноте, ожидая, когда придет ее светлейшее величество и обнимет его?
Я должен его спасти. Без колебаний я взбежал по ступенькам, открыл дверь и оставил ее широко распахнутой, чтобы мы могли убежать.
Я перешагнул коврик и вступил. Дом был тих. Даже буря словно не коснулась его. Даже напористый шум дождя будто становился тише и тише. Затем, охнув, я обернулся, ибо входная дверь со стуком захлопнулась за мной.
Я был в ловушке. Эта мысль вонзила в меня шипы страха, и я чуть не бросился вниз, чтобы попытаться убежать. Но я вспомнил о Соле и начал бороться, чтобы приблизить развязку. Однажды я уже победил дом и могу сделать это опять. Я должен. Ради него.
Я снова ринулся наверх. Вспышки молний снаружи походили на обманчивый неоновый свет, пытающийся вторгнуться в суровость дома. Я крепко держался за перила, бормоча что‑то себе под нос, пытаясь сконцентрировать внимание и не поддаться ужасу, опасаясь, что чары дома опять одолеют меня.
Я добрался до двери комнаты моего брата, остановился и прислонился к стене, закрыв глаза. Что, если я обнаружу его мертвым? Я знал, что эта картина лишит меня присутствия духа. Тогда дом сможет нанести поражение, захватив меня в момент полнейшего отчаянья, подчинить мою душу.
Я не позволил себе продолжать: нельзя даже представить, насколько жизнь будет без Сола пустой, бессмысленной. Он жив. 
Волнуясь, я открыл дверь, руки мои отнимались от испуга. Комната походила на адскую пещеру. Горло мое сжалось, и я глубоко вздохнул. Я крепко сжал кулаки.
— Сол? — позвал я мягко.
Прогремел гром, и мой голос исчез в шуме. Вспышка молнии на долю секунды озарила комнату дневным светом, и я быстро огляделся, надеясь увидеть его. Затем снова наступила темнота; тишина прерывалась лишь бесконечным дождем, барабанящим по окнам и крыше. Я продвинулся еще на шаг по ковру, осторожно, напрягая слух, пытаясь услышать. Каждый звук заставлял меня вздрагивать. Если бы он был здесь, в доме, он был бы именно в этой комнате.
— Сол? — позвал я громче. — Сол, ответь мне.
Я продвигался в сторону кровати.
Вдруг за моей спиной хлопнула дверь, и я услышал позади себя стремительный звук. Я почувствовал, как его рука сомкнулась на моей руке.
— Сол! — закричал я.
Молния залила комнату отвратительным светом, и я увидел, что он поворачивает ко мне свое белое лицо, в правой руке сжимая подсвечник.
Потом он обрушил на мой лоб страшный удар, вбил в мой мозг клин мучительной боли. Его рука отпустила меня, и я упал на колени, задев лицом его голую ногу, когда рухнул вперед. Последний звук, услышанный мной до того, как мой разум погрузился во тьму, был смех. Смех. Смех.

IX

Я открыл глаза. Я все еще лежал на ковре. Дождь снаружи припустил сильней, шум его походил на грохотанье водопада. Гром все раскатывался в небе, и ночь сверкала вспышками молний.
Во время одной из вспышек я взглянул на кровать. Вид покрывал и простынь, разбросанных повсюду, подтолкнул меня.
Я старался подняться на ноги, но боль в голове бросала меня на колени. Я слабо потряс головой, ощупал глубокую рану на лбу, струйку запекшейся на виске крови. Стоя на коленях, я, постанывая, раскачивался туда‑сюда. Я словно опять оказался в той же пустоте и изо всех сил старался вернуть свою власть над жизнью. Власть дома действовала на меня: могущественная, безжалостная и злобная энергия, которая пыталась высосать из меня жизненную силу и затащить в преисподнюю.
Я снова вспомнил Сола, своего брата, воспоминание вернуло мне нужную силу.
— Нет! — закричал я, будто дом сказал, что ныне я беспомощный пленник. Я поднялся на ноги, не обращая внимания на то, что голова кружится, я ковылял по комнате в облаке боли, хватая ртом воздух. Дом пульсировал и гудел, наполненный нестерпимым запахом.
Как пьяный, я поспешил к двери — и отступил, врезавшись в кровать, почти рыча от боли в ногах. Я повернулся в сторону двери и опять рванулся, даже не вытянув перед собой руки, и потому не мог ни на что опереться.
Мучительная боль в разбитом носу заставила издать страдальческий вопль. Сразу же по губам потоком хлынула кровь, и я должен был утирать ее. Рывком я распахнул дверь и поспешил в зал, чувствуя, что нахожусь на грани безумия. Горячая кровь струилась у меня по подбородку, капала, заливая пиджак. Шляпа слетела, но плащ все еще был надет поверх костюма.
Я даже не заметил, что ничто не сдерживает меня на верху лестницы. Я полусбежал‑полусъехал по ступеням, подгоняемый гудением, бесформенным смехом, который был и музыкой, и насмешкой. Боль в голове была ужасна. Каждый шаг отдавался так, будто кто‑то вколачивает в мой мозг еще один гвоздь.
— Сол! Сол! — выкрикивал я, вбегая в гостиную, и запнулся, попытавшись в третий раз назвать его имя.
Гостиная была темна и пропитана тем же тошнотворным запахом. Голова моя закружилась, но я продолжал движение. Запах, казалось, стал густеть, когда я направился на кухню. Там я прислонился к стене, почти неспособный вздохнуть, огненные точки вращались перед глазами.
Когда молния осветила кухню, я увидел, что дверца буфета открыта настежь, а внутри находится огромная чаша, заполненная чем‑то похожим на муку. И пока я смотрел, слезы катились у меня по щекам, а язык во рту был, словно сухая тряпка.
Я попятился из кухни, задыхаясь, чувствуя, что почти лишен сил. Я повернулся и побежал в гостиную, все еще разыскивая брата.
И тут, при новой вспышке молнии, я взглянул на портрет. Он изменился, и эта перемена поразила меня.
Лицо ее больше не было прекрасным. Тень ли легла так или действительно нечто изменилось, но лицо ее выражало порочную жестокость. Глаза сверкали, в улыбке сквозил оттенок безумия. Даже руки, некогда спокойно сложенные, теперь казались похожими на когти, выжидающие, чтобы ударить и убить.
И тогда, попятившись от нее, я споткнулся и упал на тело своего брата.
Я поднялся на колени и уставился в темноту. Одна вспышка молнии за другой освещали белое мертвое лицо, улыбку ужасающего знания на его губах, а в широко раскрытых глазах застыло выражение безумной радости. Мир, казалось, рухнул. Я не мог поверить, что это правда. Я вцепился в волосы и взвыл, в тот момент почти веря, что мама разбудит меня, спасет от кошмара, и я посмотрю на кровать Сола, улыбнусь его невинному сну и засну опять, спокойно, вспоминая его темные волосы на белой подушке.
Но ничего не кончилось. Дождь неистово хлестал по окнам, и гром оглушительно бил кулаками в землю.
Я взглянул на портрет. Я чувствовал себя таким же мертвым, как мой брат. И не колебался. Я спокойно встал и подошел к каминной полке. Спички были там. Я схватил коробок.
Она мгновенно поняла мои мысли: коробок был вырван из моих пальцев и, отброшенный, ударился о стену. Я рванулся за ним и тут же оказался пойман какой‑то невидимой силой. Те же холодные руки сомкнулись на моем горле. Я не чувствовал страха, с рычанием разорвал хватку и вновь кинулся за спичками. Кровь заструилась быстрее, я сплевывал ее.
Я схватил коробок. Его снова вырвали, на этот раз чтобы раздавить и рассыпать спички по ковру. Гигантское гудение, казалось, сотрясло дом, словно болью, когда я дотянулся до спички. Меня схватили. Я освободился. Я упал на колени и шарил в темноте по ковру, потому что вспышки молний прекратились. Мои руки держали крепко. Что‑то холодное и влажное струилось по моему животу.
С бешенством маньяка я сжал спичку, которую увидел при свете молнии, зубами схватил ее за головку. Сильных вспышек больше не было. Дом теперь неистово дрожал, и возле меня слышалось шуршание, словно она позвала их всех сразиться со мной, чтобы сохранить их проклятое существование.
Я схватил спичку. С ковра на меня смотрело белое лицо, и я плюнул в него кровью. Оно исчезло. Я освободил руку и схватил спичку. Затем рванулся к каминной полке и чиркнул спичкой о шероховатое дерево. Крупинка пламени вспыхнула в моих пальцах, и я был освобожден.
Пульсация казалась теперь еще неистовей. Но я знал, что против пламени она бессильна. Все же я прикрыл огонь рукой, иначе опять налетит холодный ветер и постарается задуть его. Я поднес спичку к журналу, лежавшему в кресле, поджег и потряс его. Страницы полыхнули огнем. Я бросил журнал на ковер.
Я расхаживал при этом свете, зажигал спичку за спичкой, избегая смотреть на лежащего здесь Сола. Она погубила его, но теперь я навсегда погублю ее.
Я поджег занавески. Заставил тлеть ковер. Я поджег мебель. Дом сотрясался, и свистящий вздох усиливался и стихал, как ветер.
Под конец я стоял напряженно в пылающей комнате, со взглядом, прикованным к портрету. Я медленно направился к нему. Она поняла мои намерения, поскольку дом затрясся еще сильнее, поднялся пронзительный визг, казалось, исходивший из стен. И тогда я понял, что домом повелевала она и что ее сила была в том портрете.
Я сорвал его со стены. Как живой, он дрожал в моих руках. Трясясь от отвращения, я бросил его в огонь.
Я чуть не упал, когда дом содрогнулся, так, будто землетрясение пошатнуло землю. Но затем он замер, а портрет горел, и последняя ее сила исчезала. Я стоял один в старом горящем доме.
Я не хотел, чтобы кто‑нибудь узнал о моем брате, не хотел, чтобы кто‑либо видел его лицо таким.
Итак, я поднял его и положил на кушетку. До сего дня не понимаю, как я смог поднять его, чувствуя подобную слабость. Это была не моя сила.
Я сидел возле него, поглаживая его руку, пока жар не стал испепеляющим. Тогда я поднялся, склонился над братом и на прощание поцеловал его в губы. Я ушел из дома в дождь. И никогда больше не возвращался. Потому что больше не было ничего, ради чего стоило возвращаться.

* * *

На этом рукопись заканчивается. По всей видимости, нет достаточных оснований считать изложенные события истинными, но следующие факты, заимствованные из архива городской полиции, могут показаться любопытными. 
В 1901 году город был необыкновенно потрясен самым массовым убийством, когда‑либо совершенным с момента его существования. 
В разгар вечеринки в доме мистера, и миссис Слотер и их дочери Клариссы некто добавил в пунш большое количество мышьяка. Все умерли. Дело так и не смогли расследовать, хотя для его разрешения выдвигались различные теории. Одна из версий утверждала, что убийцей был кто‑то из погибших. 
Что касается идентификации убийцы, предполагалось, что это не мужчина, а женщина. Хотя нет ничего определенного, чем можно было бы руководствоваться, несколько свидетельств имеют отношение к «этому бедному ребенку Клариссе» и показывают, что молодая женщина страдала тяжелым умственным расстройством, что ее родители старались сохранить это в секрете и от соседей, и от властей. Упоминаемая вечеринка предположительно была приурочена ее родителями к тому моменту, когда родителям показалось, что здоровье дочери нормализовалось. 
Розыск тела молодого мужчины, якобы находившегося позднее под руинами здания, ничего не дал. Вполне возможно, что вся история выдумана старшим братом, с целью внести путаницу, заявив, что смерть не была естественной. Таким образом, старший брат, зная о трагедии, ранее разыгравшейся в доме, использовал ее для фантастического свидетельства в свою пользу. 
Какова бы ни была истина, о старшем брате никогда больше не слышали ни в городе, ни в его окрестностях. 
Это вся история. 
С.Д.М. 

5
Из мест, покрытых тьмой

* * *

Доктор Дженнингс резко вырулил на тротуар и припарковал машину. Колеса его «ягуара» подняли целый веер брызг. Левой рукой он выдернул ключ зажигания, правой распахнул дверцу машины, в одну секунду оказался на улице и нетерпеливо замер на тротуаре, пережидая сплошной поток машин. Он быстро глянул вверх, на окна квартиры Питера Ланга в доме напротив. Что же случилось с Патрицией? Ее голос по телефону показался ему ужасным — дрожащий, перепуганный. Дженнингс опустил глаза вниз и снова увидел перед собой непрерывный поток машин. Как только в этом потоке появился просвет, Дженнингс ринулся в него и перебежал через улицу, едва увернувшись от какого‑то лихача.
Стеклянные двери подъезда пневматически закрылись позади. Не теряя ни минуты, Дженнингс бегом бросился к лифту. «Отец, скорее, прошу тебя! Я не знаю, что мне с ним делать!» — умоляющий голос Патриции снова прозвенел в его памяти. Дженнингс ступил на площадку лифта и нажал на кнопку десятого этажа. «Я ничего не могу объяснить тебе по телефону! Скорее приезжай!» Дженнингс постарался сосредоточиться и бессознательно уставился на резиновую прокладку дверей лифта.
Конечно, трехмесячной давности помолвка Патриции с Питером Лангом сама по себе внушала опасения. Но даже если и так, он все равно не имел права требовать от дочери расторжения этой помолвки. Ланга вряд ли можно было причислить к разряду богатых прохвостов без стыда и совести. Конечно, Питер дожил до своих двадцати семи лет, так и не столкнувшись с проблемой работы ради заработка. Но он не был ни беспомощным, ни нищим человеком. Питер занимался спортивной охотой и был спортсменом высшего класса, известным во всем мире. Он пользовался огромным авторитетом в кругу своих коллег, у него была слава, были и деньги. Вообще же Питер был человеком добрым и справедливым, не без чувства юмора, любил прихвастнуть. Самое же главное, у Дженнингса сложилось впечатление, что Ланг очень сильно любит Патрицию.
Может быть, все дело в обычном женском волнении ...
Дженнингс вздрогнул, вернулся в реальность. Дверцы лифта открылись. Он решил, что находится на десятом этаже, и вышел в коридор. Каблуки его ботинок немного поскрипывали на ходу, когда он шел по гладкому плиточному полу. Дженнингс стал машинально расстегивать пальто и снимать перчатки. Прежде чем он дошел до квартиры Ланга, перчатки уже были у него в кармане, а пальто расстегнуто.
К двери была прикноплена нацарапанная карандашом записка: «Входите». Дженнингс вздрогнул, когда понял, что эти безобразные, неровные и торопливые каракули выведены рукой Пэт. Успокаивая себя, он повернул ручку двери и вошел внутрь.
Он испытал настоящий шок. В гостиной царил полный разгром: кресла и столики опрокинуты, разбитые лампы валяются на полу, среди них, переплетами вверх, полуразорванные книги, и повсюду — осколки посуды, пустые бутылки, обгоревшие спички, окурки. На скомканной скатерти — пятна ликеров, в раскрытом баре — откупоренная и упавшая на стойку бутылка с виски; бутылка откатилась к самому краю стойки, и виски из нее капает на пол. Из большого приемника, висящего па стене, исходит ужасающий треск и грохот, потому что приемник включен на полную громкость и не отрегулирован. Дженнингс со страхом окинул громоздящиеся вокруг него следы какого‑то побоища. «Должно быть, Ланг сошел с ума», — подумал он.
Доктор кое‑как пристроил свою сумку на полу в передней, повесил на вешалку пальто и шляпу, затем снова взял сумку в руки и пошел в глубину квартиры. Проходя все комнаты одну за другой, он зажигал в них свет и видел повсюду то же, что и в гостиной.
— Отец?
— Это я, дочка! — Дженнингс услышал всхлипывающий голос Патриции и с недобрым чувством вошел в спальню.
Они сидели на полу под зашторенным окном. Патриция стояла на коленях, обняв абсолютно голого Питера, который сжался в напряженный комок и прижал к лицу руки, точно защищаясь от кого‑то. Когда Дженнингс опустился на колени рядом с ними, Пэт взглянула на него расширенными, полусумасшедшими глазами.
— Он пытался выброситься в окно, — сказала она, — он хотел себя убить. — Ее голос был хриплым и прерывистым.
— Хорошо. — Дженнингс мягко отстранил ее руки и попытался приподнять голову Ланга. Питер часто задышал, вздрогнув всем телом от прикосновения доктора, и снова еще туже сжался в напряженный шар из рук, ног и спины. Дженнингс внимательно вгляделся в его позу. Уже в сильнейшей тревоге, доктор вдруг обратил внимание на то, как мышцы на плечах и на спине молодого мужчины конвульсивно подергиваются. Да он весь просто корчился от боли, он дрожал всей своей загорелой кожей, точно его жалили змеи!
— Сколько времени с ним это творится? — спросил доктор.
— Я не знаю. — Лицо Пэт выражало муку и бессилие.
— Иди в гостиную и выпей немного виски, — скомандовал ей отец, — а я пока что присмотрю за ним.
— Он хотел убить себя!
— Патриция!
Она расплакалась, и Дженнингс отвернулся. Ей было необходимо поплакать, это ясно. Дженнингс попытался еще раз разогнуть жутко сжавшееся тело Питера, но, как и в первый раз, молодой мужчина стал задыхаться и еще более судорожно собрался в комок.
— Постарайся расслабиться, я хочу уложить тебя в постель, — сказал Питеру Дженнингс.
— Нет, — промычал Питер. Его голос был полон боли и страха.
— Я хочу помочь тебе, парень, если только...
Дженнингс не договорил, его лицо побледнело. Тело Ланга неожиданно обмякло. Его ноги вытянулись вперед, руки безвольно обвисли по сторонам тела, сменив свое прежнее положение — крест‑накрест у лица. Частые тяжелые вздохи раздались из его груди.
Питер поднял голову.
Его лицо заставило Дженнингса открыть рот от горестного изумления. Если можно вообразить себе лицо человека, которого только что жестоко пытали, то таким и было лицо Ланга. Обросшее темной щетиной, бескровное, с широко раскрытыми, полными муки глазами, — это было лицо человека, которого истязают, истязают долго и страшно.
— Что же это? — вскричал Дженнингс.
Питер оскалился. Эта ухмылка настолько потрясла доктора, что по его телу прошла волна крупной дрожи.
— Пэтти ничего вам не сказала? — спросил Питер.
— Ты, ты скажи мне — что с тобой?!
Питер присвистнул, очевидно, забавляясь:
— Я помираю. Я уже немножко похудел, верно?
— Милый, нет, — умоляюще сказала Пэт.
— О чем это вы говорите? — недоумевающе воскликнул Дженнингс.
— Выпить, принеси мне выпить, милая, — попросил Питер.
Патриция, покачнувшись, повернулась и вышла из спальни. Дженнингс подвел Ланга к его кровати.
— Что происходит? — спросил он снова.
Ланг тяжело повалился в постель.
— Что я сказал, то и происходит. Я проклят, заколдован. Колдуном. — Он усмехнулся. — Ублюдок убивает меня. С тех пор, как я и Пэт встретились. А прошло уже три месяца.
— Может быть, ты... — начал было Дженнингс.
— Кодеин неэффективен, — бесстрастно продолжал Ланг, не слушая его, — даже морфин не помогает. Абсолютно. — Он глотнул воздуха. — Ни озноба, ни лихорадки, ни температуры. Никаких симптомов вообще. Просто меня убивают, и все. — Он взглянул на доктора сквозь полуприкрытые веки. — Странно, правда?
— Ты говоришь серьезно?
Питер пожал плечами:
— Черт его знает. Может быть, это горячечный бред. Видит бог, выпил я сегодня немало! — Он приподнял черноволосую голову над подушкой и посмотрел вперед, в окно. — Черт, уже ночь, — проговорил он и быстро повернулся лицом к доктору. — Сколько сейчас времени?
— Одиннадцатый час вечера, — отозвался Дженнингс, — а как насчет...
— Среда, так ведь? — спросил Питер.
Дженнингс уставился на него.
— Ну, я вижу, что среда уже давно прошла. — Ланг сухо закашлялся. — Пить! — крикнул он. Так как его взгляд метнулся к двери, Дженнингс тоже взглянул туда. На пороге стояла Пэт.
— Все уже выпито, — сказала она голосом виноватого ребенка.
— Хорошо, не нужно ни о чем беспокоиться, — пробормотал Ланг. — Ничего не нужно. Я все равно скоро сдохну.
— Не говори так!
— Милая моя, я был бы очень рад умереть поскорее, — произнес Питер, глядя в потолок. Его грудь неровно поднималась и опускалась при каждом вдохе и выдохе. — Прости меня, любимая, я не хотел ничем тебя обидеть. Ох, снова начинается, — произнес он так удивленно, точно ему преподнесли некий сюрприз. Неожиданно он содрогнулся в кровати всем телом, его мускулистые ноги дернулись, руки сжали лицо. Высокий, точно скрипичный звук, стон вырвался из его горла. Дженнингс увидел, что в углах рта у Питера появилась пена. Быстро вскочив, доктор бросился за своей сумкой.
Прежде чем доктор успел что‑то достать, тело Питера скорчилось и упало с кровати. Молодой мужчина кричал в голос, на его лице с открытым и перекошенным ртом была какая‑то животная, нестерпимая мука. Патриция попыталась снова уложить Питера в постель, но он с силой оттолкнул ее и бросился к окну.
Дженнингс хотел сделать ему внутривенную инъекцию. Несколько минут они боролись, причем Питер, с лицом обезумевшим и искаженным, пытался задушить доктора. Но наконец Дженнингс повалил его на пол и с силой ввел ему под кожу иглу шприца. Питер закричал, повалился на спину, попытался было подняться, но успокоительное средство уже растворилось в его крови, и он неожиданно уселся на пол, точно большая и страшная кукла. Глаза его прикрылись.
— Ублюдок убивает меня, — прошептал он.
Они уложили Питера в постель, укрыли одеялом, но тело его подрагивало.
— Убивает меня, — бормотал Ланг, — черный ублюдок.
— Он действительно верит в это? — спросил Дженнингс.
— Отец, ты только взгляни на него! — ответила Пэт.
— Так ты тоже веришь в это?
— Я ничего не знаю, папа. — Она в отчаянии опустила голову. — Все, что я знаю, — это что он очень переменился с тех пор, как... как вернулся... С ним что‑то случилось. Он не сумасшедший, отец. Он совершенно здоров. — Она вздрогнула. — И еще — он умирает.
— Почему же ты не позвонила мне раньше?
— Я не могла, — ответила девушка, — я боялась оставить его одного даже на минуту.
Дженнингс нащупал пульс Питера.
— Его вообще кто‑нибудь осматривал?
Она печально кивнула.
— Да, когда это только началось, он пошел к специалисту. Он подумал тогда, что, может быть, у него что‑нибудь с головой. — Она снова опустила голову. — Но он не болен, отец.
— Почему же тогда он говорит, что он?.. — Дженнингс был не в силах произнести страшного слова.
— Я не знаю, — ответила Пэт, — иногда мне кажется, что он верит в это, но чаще он просто шутит...
— На чем же он основывается?..
— Какое‑то происшествие во время его последнего сафари. Я толком и сама не знаю, что там произошло. Где‑то в Зулу он встретился с аборигеном, а тот ему сказал, что он колдун и что Питер... — ее голос перешел в рыдание. — Ох, Господи, может ли такое твориться на свете? Что же это такое!
— Может быть, дело в том, что сам Питер слишком верит, что с ним нечто случилось, — сказал Дженнингс. Он повернулся к Лангу. — Может быть, он убедил в этом себя?
— Отец, я... я верю в это, — сказала Патриция. — Но может быть, доктор Хауэлл поможет ему.
Дженнингс некоторое время рассматривал свою дочь.
— Так ты говоришь, Патриция, что сама веришь в это?
— Отец, постарайся понять меня, — она была почти в панике, — ты вошел сюда только что, а я рядом с ним уже много дней! Его убивает что‑то или кто‑то, — я не знаю, кто! Но я согласна на все, чтобы спасти Питера! На все!
— Хорошо, — он ласково погладил ее по спине. — Сходи и позвони твоему доктору Хауэллу, а я пока что осмотрю его.
После того, как она ушла в гостиную, — телефон, стоявший раньше в спальне, был разбит о стену, — Дженнингс откинул одеяло и осмотрел мускулистое, бронзовое от загара тело Питера. Все его мышцы подрагивали — казалось, что, несмотря на сильнейшую инъекцию, каждый нерв в этом теле пульсирует и вибрирует.
Дженнингс недовольно сжал зубы. Интуитивно он чувствовал, что рациональная медицина здесь бессильна, что любая помощь в таком роде будет неэффективной. Ему очень не нравилось, что Патриция находилась здесь. Дженнингс совершенно не мог мыслить трезво и ясно, он сам слишком волновался от присутствия своей дочери.
Происходящее уже пугало его.

* * *

Скоро Дженнингс обнаружил, что эффект инъекции окончился. Это лекарство должно было обезопасить Питера по крайней мере часов на семь‑восемь, — теперь же, через сорок минут, он лежал на софе в гостиной, одетый в халат, и разговаривал.
— Пэтти, это очень забавно. Что новенького предложит мне еще один доктор, хотел бы я знать?
— Хорошо, может быть, это и правда забавно, — сказала Пэтти. — Но что же ты нам со своей стороны предлагаешь: стоять над тобой и ждать, пока ты... — она не договорила.
— Ш‑ш‑ш, — Ланг погладил дрожащими пальцами ее волосы. — Пэтти, Пэтти, успокойся, милая. Может быть, я сам справлюсь с этим.
— Ты обязательно справишься, — Патриция поцеловала его руку, — это нужно нам обоим, я не стану без тебя жить.
— Не надо так говорить! — Ланг опять вздрогнул на софе. — Ох, Господи, снова начинается. — Он попытался улыбнуться. — Нет, со мной все в полном порядке, только бред, это такой бред. — Его улыбка превратилась в гримасу боли. — Так этот твой доктор Хауэлл придет сюда, и все станет хорошо? Но каким образом?
Дженнингс заметил, что Патриция кусает губы.
— А доктор Хауэлл, мой милый, это она, а не он. Это женщина, понял?
— Отлично, — ответил Ланг. Он конвульсивно подергивался. — Только этого нам и не хватает. Она кто такая?
— Она антрополог.
— Что же она будет здесь делать — определять, какой я расы? — Ланг говорил медленно, стараясь скрыть боль, которая мучила его.
— Она бывала в Африке, — ответила Пэт, — она...
— Я тоже там бывал, — заявил Питер, — неплохое местечко, всем рекомендую посетить Африку!.. Только держитесь подальше от колдунов. — Его смех вдруг перешел в душераздирающий крик: — О боже мой, боже милосердный! Черный ублюдок, если бы ты только оказался здесь! — Его руки крестообразно прикрыли лицо.
— Я прошу у вас прощения...
Они в удивлении обернулись. Молоденькая негритянка робко заглядывала в гостиную из передней.
— Там была записка, ну, на двери, и я вошла сюда, — объяснила она.
— Ах да, мы забыли ее снять. — Дженнингс поднялся навстречу гостье. Он услышал, как Патриция прошептала Питеру:
— Прошу тебя, не относись к ней предубежденно.
— Предубежденно? — переспросил он. Доктор и Пэт подошли к вошедшей негритянке.
— Спасибо, что ты пришла сюда, — Патриция прижалась щекой к щеке мисс Хауэлл.
— Я тоже очень рада видеть тебя, Пэт, — ответила мисс Хауэлл. Затем она улыбнулась Дженнингсу через плечо Патриции.
— Вы, наверное, устали, пока сюда доехали?
— Нет, нет, я отлично добралась сюда на метро. — Лорис Хауэлл расстегнула свое пальто и повернулась так, чтобы Дженнингсу было удобно помочь ей. Пэт посмотрела на красивую модную сумку Лорис, которая была поставлена на пол, а после перевела взгляд на Питера.
Ланг не сводил глаз с Лорис Хауэлл с того самого момента, как девушка появилась в комнате. Пэт и Дженнингс подвели Лорис к нему поближе.
— Питер, это и есть доктор Хауэлл, — сказала Пэт, — мы с ней вместе ездили в Колумбию. Она преподает антропологию в Сити‑колледже.
Лорис улыбнулась.
— Добрый вечер, — поздоровалась она с Лангом.
— Не сказал бы, что этот вечер добрый, — недружелюбно ответил Питер. Краем глаза Дженнингс увидел, как смутилась Патриция. А доктор Хауэлл словно ничего и не заметила. Ее голос звучал по‑прежнему мягко.
— А кто тот проклятый черный ублюдок, которого вы хотели бы здесь увидеть? — спросила она.
Лица Питера побледнело. Его зубы скрипнули от боли, и он спросил:
— Что вы имеете в виду?
— Я просто спрашиваю.
— Если вам хочется провести здесь семинар по расовым взаимоотношениям, то не стоит тратить времени! Я сейчас не в настроении, — пробормотал Ланг.
— Питер!
Он глянул на Пэт расширенными от боли зрачками.
— Чего ты хочешь? — спросил он у нее. — Ты ведь уже, кажется, разобралась в моих предубеждениях, так что...
Он уронил голову на спинку дивана и закрыл глаза.
— Господи, пожалей и убей меня! — крикнул он.
Слабая улыбка показалась на губах мисс Хауэлл. Она прямо глядела в глаза Дженнингсу, когда тот заговорил с ней.
— Я осмотрел его, — сказал Дженнингс, — но не обнаружил никаких физических расстройств или повреждений мозговых тканей.
— Вам хочется узнать, что с ним происходит? — спокойно спросила девушка. — Это очень серьезно. Это джу‑джу.
Дженнингс уставился на Лорис.
— Так вы...
— Да, вот до этого мы договорились, — хрипло перебил его Питер, — все очень просто. Это джу‑джу. — Он сидел, вцепившись пальцами в диванный валик.
— Вы сомневаетесь в этом? — спросила его Лорис.
— Да, я сомневаюсь в этом, — ответил Ланг.
— Вы сомневаетесь в моих словах из‑за вашего предубеждения?
— Ох, Господи, Господи, — сдавленно простонал Ланг голосом мученика. — Мне навредили, и, чтобы облегчить свою боль, я должен кого‑нибудь ненавидеть, и я ненавижу этих грязных дикарей... — Он тяжело откинулся назад. — Черт с ними. Думайте обо мне, что хотите. — Он прижал дрожащие пальцы к своим глазам. — Дай мне умереть! Господи, Господи, дай мне умереть!
Он обернулся к Дженнингсу:
— Уколите меня еще раз!
— Питер, твое сердце может...
— Ну и пусть! — Голова Питера снова запрокинулась и дернулась. — Хоть половину дозы! Вы не имеете права отказать умирающему человеку!
Пэт прижала руку к губам, изо всех сил стараясь не разрыдаться.
— Пожалуйста! — крикнул Питер.
После того, как инъекция дала эффект, Ланг повалился на спину, его лицо и шея покрылись испариной. «Спасибо», — пробормотал он. Его бледные губы дрогнули и улыбнулись, когда Патриция села рядом с ним на диван и вытерла ему досуха лицо полотенцем. «Спасибо, моя любовь», — прошептал он. Она была не в силах говорить. Питер взглянул на мисс Хауэлл.
— Хорошо, простите меня, я очень измучен, — мягко сказал он ей. — Спасибо вам за то, что вы пришли, но я не верю, что можно что‑то сделать.
— Тогда что с вами творится, как по‑вашему? — спросила Лорис.
— Но я и сам толком не знаю, что случилось! — воскликнул Ланг.
— А я думаю, что вы все знаете, — с силой сказала Лорис, — и я сама все знаю! Джу‑джу — это самое сильное языческое колдовство во всем мире. Люди веками верили в то, что джу‑джу обладает разрушительной силой, и оно правда имеет такую силу. А вы, мистер Ланг, должны это прекрасно чувствовать!
— И откуда же вы все так хорошо знаете, мисс Хауэлл? — поинтересовался Питер.
— Когда мне было двадцать два года, — ответила она, — я провела в Зулу целый год, и жила я в деревне, где занималась сбором сведений для своей работы. Так вот, когда я жила там, одной старой нгомбо я очень понравилась, и она обучила меня всему, что знала сама!
— Нгомбо? — переспросила Пэт.
— Ну да, деревенской колдунье, — с отвращением ответил Питер.
— А я‑то думал, что колдунами бывают только мужчины, — заметил Дженнингс.
— Нет, большинство из них — женщины, — сказала Лорис, — мудрые, добрые женщины, которые знают свое дело и трудятся много и очень тяжело.
— Мошенницы, — сказал Питер.
Лорис улыбнулась ему.
— Да, — сказала она. — Да, они обманщицы, мошенницы, бездельницы, шарлатанки. И еще, — ее улыбка стала не безмятежной, а беспощадной, — как вы думаете, Питер, что заставляет вас чувствовать, будто тысячи пауков покрывают все в этой комнате, покрывают вас самого, все ваше тело?
В первый раз за все время с тех пор, как он попал в эту квартиру, доктор Дженнингс увидел на лице Питера страх.
— Ты знаешь об этом? — спросил Питер девушку.
— Я знаю обо всем, что вам пришлось испытать, — сказала Лорис, — я сама прошла через это.
— Когда? — удивился Ланг. В его голосе больше не было неприязненной насмешки.
— В тот самый год, — сказала доктор Хауэлл. — Колдун из соседней деревни наслал на меня смертельное заклятие, джу‑джу, а старая нгомбо Куринга спасла меня от этого заклятия.
— Расскажи мне об этом, — попросил Питер, дотрагиваясь до девушки. Дженнингс заметил, что дыхание Ланга учащается. — Это значило, что эффект второй инъекции подходит к концу.
— О чем вам рассказать? — спросила Лорис. — О пальцах с длинными когтями, которые разрывают ваши внутренности? Об ощущении, что вы — тяжелый шар, потому что иначе нельзя раздавить змей?
Питер во все глаза смотрел на Лорис.
— О чувстве, будто ваша кровь превратилась в жгучую кислоту, а кости высосаны и пусты, и вы рассыплетесь, если пошевелитесь?
Губы у Питера задрожали.
— Или о том, как стаи голодных крыс поедают ваш мозг? Грязных, голодных крыс? Или о том, что глаза ваши расплавились и вот‑вот потекут по вашим щекам, как студень? Или...
— Хватит. — Тело Ланга тряслось, как при спазмах.
— Я говорила вам все это только для того, чтобы вы поверили мне, — сказала Лорис, — я помню свою боль так же ясно, как если бы я пережила ее вчера вечером, а не пять лет тому назад. Я помогу вам, если вы хотите этого. Забудьте о своем недоверии. Или вы не верите мне, или вы здоровы и полны сил, разве вы не понимаете этого?
— Милый, пожалуйста, — сказала Патриция. Питер посмотрел на нее, потом снова на мисс Хауэлл.
— Ждать больше нельзя, мистер Ланг, — сказала мисс Хауэлл.
— Хорошо! — Он закрыл глаза. — Хорошо, попробуйте. Я уверен, что хуже мне уже не будет.
— Быстрее же! — умоляюще сказала Пэт.
— Хорошо, — Лорис Хауэлл повернулась и подошла к своей красивой вместительной сумке, стоящей на полу. Дженнингс успел заметить, что в сумке лежит что‑то очень странное и яркое. Лорис взглянула на доктора и его дочь.
— Пэт, молено тебя на минутку? — спросила Лорис.
Они отошли в сторону и стали о чем‑то говорить. Дженнингс заметил, что обе посматривали на Ланга. Молодой мужчина снова начал дрожать. «Начинается», — подумал Дженнингс. «Джу‑джу — это самое сильное языческое колдовство во всем мире», — пронеслось в его голове.
— Что? — послышался голос Пэт. Дженнингс взглянул на девушек. Пэт в шоке смотрела на мисс Хауэлл.
— Прости меня, я не сказала тебе об этом с самого начала, но никакой другой возможности спасти его нет.
Пэт подумала.
— Так значит, по‑другому нельзя? — спросила она.
— Нельзя, — грустно подтвердила доктор Хауэлл. Патриция вопросительно посмотрела на Питера. Затем медленно кивнула.
— Хорошо, только поскорее, — сказала она. Без единого слова Лорис Хауэлл прошла в спальню со своей сумкой. Дженнингс заметил, что Пэт напряженно смотрит на дверь, за которой скрылась негритянка. Он ничего не понимал. Но ему было ясно, что Пэт боится чего‑то совсем другого — другого, чем раньше.
Дверь спальни отворилась, и оттуда вышла доктор Хауэлл. Дженнингс, повернувшись к ней, чуть было не задохнулся. Лорис была обнажена до пояса, а вместо юбки на ней красовалось нечто вроде нескольких ярких платков, связанных вместе. Ее стройные длинные ноги были открыты, а ступни — босы. Дженнингс оторопело уставился на молодую женщину. Юбка и блузка, в которых она появилась здесь, скрывали и ее красивую, чувственную грудь, и ее женственные, округлые бедра. Неожиданно смутившись собственной бесцеремонности, Дженнингс перевел взгляд на Пэт. Теперь стало понятно, что за страхи одолевали его дочь — та ревниво смотрела на Лорис.
Дженнингс взглянул на Питера. Его лицо было сплошной маской боли, никакие другие чувства Лангу не были доступны.
— Пожалуйста, поймите меня правильно, — разбила напряженное молчание Лорис, — я никогда раньше не делала ничего подобного.
— Мы все понимаем, — ответил Дженнингс, не в силах отвести от нее взгляда.
На каждой ее щеке было нарисовано по ярко‑красному кружочку, а блестящие смоляные кудри венчал диковинный головной убор — маленькая шапочка с пышным плюмажем из павлиньих перьев, и на каждом пере — переливающийся глазок. На ее шее и груди висели ожерелья — из разноцветных бусин, ракушек, блестящего металла, цветных кусочков кожи и зубов каких‑то животных. На ее левом предплечье был маленький щит, опушенный по краям мехом и чудесно разрисованный.
Контраст между современной сумкой и ее содержимым был достаточно разительным. Эффект необыкновенного преображения Лорис в манхэттенской квартире вызвал в докторе Дженнингсе двойственное чувство: зыбкий страх перед чем‑то неизвестным и восхищение. Она вышла из спальни с робким, почти что детским вызовом — словно ее стыдливость уравновешивалась сознанием того, что она молода, красива и здорова. Дженнингс заметил, что ее тело татуировано: сотни тонких красных точек вокруг ее пупка образовывали узор из концентрических кругов.
— Эту татуировку мне сделала Куринга, — ответила Лорис, когда Дженнингс спросил ее об этом, — так я заплатила ей за то, что узнала все ее секреты. — Она легко улыбнулась. — Но в самый решительный момент мне удалось уговорить ее не спиливать мои зубы.
Дженнингс почувствовал, что Лорис смущена, но девушка была полна решимости. Она открыла свою сумку и стала вынимать из нее еще какие‑то предметы.
— Такой узор получается, если немного проколоть кожу и в каждый укол втереть особенную пасту. — Она выложила на кофейный столик пузырек с какой‑то темной жидкостью и горсть тонких отполированных косточек, принадлежавших ранее некоему зверьку.
— А эту особую пасту я должна была сделать сама. Пришлось голыми руками поймать краба и оторвать ему одну клешню. Клешню завернуть в кожицу, снятую с живой лягушки, и еще прибавить ко всему этому обезьянью челюсть. — Лорис выложила на столик связку тонких инструментов, похожих более всего на тонкие хирургические ланцеты. — И вот из клешни, шкурки и челюсти, растертых вместе с еще кое‑какими растительными компонентами, получилась эта паста.
Дженнингс в изумлении заметил, что Лорис вынимает из своей сумки небольшой магнитофон и ставит его на столик перед ним.
— Как только я скажу: «Пора!», доктор, пожалуйста, включите магнитофон — вот эта кнопка.
Дженнингс машинально кивнул, зачарованно глядя па нее. Казалось, что она совершенно уверена в том, что делает. Не обращая никакого внимания на прищуренные глаза Ланга, на неопределенную выжидательность Патриции, Лорис принялась рисовать на полу странные линии и круги. Когда она присела на корточки, Пэт не сдержала изумленного вздоха: по‑видимому, под юбочкой из пестрых платков на Лорис ничего не было.
— Ну, я, может быть, и помру, — заявил совершенно бледный Питер, — но, похоже, что в моей смерти будет немало очаровательного!
Лорис перебила его.
— В кругу должны находиться только трое, — сказала она спокойно. Строгий звук ее голоса прозвучал так странно! Дженнингсу казалось, что ее губы — это губы языческой богини, и он, удивляясь про себя, подошел поближе к Лангу, чтобы помогать Лорис.
Питер сделал попытку подняться на ноги, но вместо этого страшно дернулся и рухнул на пол как подкошенный. Его тело сотрясалось, локти и колени судорожно сжимались. Неожиданно он неестественно выгнулся дугой, опираясь головой о пол, изо рта у него потекла слюна, а дико вытаращенные глаза, казалось, вот‑вот вылезут из орбит.
— Лорис! — воскликнула Пэт.
— Мы ничего не сможем сделать, пока приступ не пройдет, — откликнулась негритянка. Она с тревогой смотрела на Питера. Купальный халат Питера развязался, и мужчина стал судорожно биться на полу. Лорис отвернулась, но лицо ее было видно Дженнингсу, и доктор, к своему ужасу, увидел, что она тоже очень испугана. Дженнингс и Пэт бросились к Лангу, пытаясь удержать его, но судороги продолжались.
— Оставьте его, — сказала Лорис — С этим вы ничего не сможете поделать.
Патриция враждебно взглянула на нее. После того как тело Питера дернулось в последний раз и застыло, Пэт запахнула полы его халата и завязала на нем пояс.
— Ну, за круг, быстро, — сказала Лорис, очистив себя от какого‑то внутреннего страха. — Нет, пусть он сидит один, — сказала она, потому что Пэт крепко обнимала Питера, поддерживая его спину.
— Он же упадет, — сказала Пэт с нескрываемым негодованием в голосе.
— Патриция, если ты хочешь, чтобы я вам помогла!..
Взгляд Пэт скользнул по корчившейся от боли фигуре Питера и тут же переместился на выразительное лицо Лорис. Пэт сдержалась, поднялась и вышла из круга.
— Скрестите, пожалуйста, ноги, — обратилась Лорис к Лангу и Дженнингсу.
Питер хмыкнул с полузакрытыми глазами.
— Во время церемонии, мистер Ланг, я должна буду принять от вас плату — какая‑нибудь нестоящая личная вещь вполне подойдет. Вы также должны будете принять плату от меня.
Питер кивнул.
— Хорошо, оставим это, — сказал он, — я не возьму с вас слишком много.
Грудь Лорис приподнялась, точно от глубокого вздоха.
— Теперь нельзя разговаривать, — прошептала она.
Она в волнении сидела напротив Питера, наклонив голову. В комнате стояла мертвая тишина, которую нарушало только прерывистое дыхание Ланга. Дженнингс мог различить далекие звуки гудков и шум машин внизу, на улице. Он до сих пор не мог поверить в происходящее: таинственный магический ритуал, который происходит в городской квартире, в центре Манхэттена.
Дженнингс постарался отвлечься от опасений и дурных предчувствий. Он не верил самому себе.
Но он сидел здесь, в этой комнате, и его скрещенные ноги немного ныли с непривычки. Здесь же, в полубессознательном состоянии и в точно такой же позе, сидел Питер Ланг, человек, близкий к смерти, без каких бы то ни было симптомов заболевания. Здесь же находилась и его дочь Пэт, измученная и испуганная ведьмой, которую сама же и пригласила. И самое странное заключалось в том, что в этой же комнате присутствовала — нет, не доктор Хауэлл, интеллигентная профессорша антропологии, культурная, образованная женщина, — но полуголая африканская колдунья, со всеми атрибутами варварской магии.
Раздался негромкий перестук. Дженнингс очнулся и взглянул на Лорис. В левой ее руке были тонкие инструменты вроде ланцетов, в правой она держала горсть мелких отполированных косточек. Она подбросила их в ладони, как игральные кости, и разбросала на коврике, внимательно следя за их падением.
Некоторое время она всматривалась в понятный ей одной узор, потом бросила кости еще раз. Дыхание Питера участилось. Что, если у него сейчас снова начнется припадок? Дженнингс разволновался. Что, если церемония будет нарушена, не успев начаться?
Он вздрогнул, потому что Лорис оборвала молчание.
— Зачем ты пришел сюда? — грозно спросила она. Она холодно и даже недовольно смотрела на Питера. — Зачем ты тревожишь меня? Может быть, болен кто‑то из твоих родственников? Поэтому ты пришел ко мне? — спросила Лорис повелительным голосом.
Дженнингс понял, что Лорис сейчас колдунья и что она вопрошает своего клиента соответственно порядку и своему положению.
— Может быть, болен ты? — с нажимом подсказала Питеру Лорис, ее плечи откинулись назад. Дженнингс невольно взглянул на свою дочь. Пэт сидела прямо, точно каменная статуя, с бледными щеками, со сжатыми губами, с бескровными стиснутыми руками.
— Говори, мужчина! — приказала Лорис, приказала уже как нгомбо.
— Да! Я болен! — из груди Питера вырвался тяжелый вздох. — Я болен.
— Теперь расскажи мне об этом, — сказала Лорис — Расскажи мне о том, как ты заболел.
То ли Питеру было так больно, что он уже перестал ощущать боль, то ли он был зачарован присутствием Лорис, а может быть, и то и другое (так подумал Дженнингс), — но Ланг заговорил. Его голос звучал ровно, глаза не отрывались от горящего взгляда Лорис.
— Однажды ночью тот человек пробрался в наш лагерь, — заговорил Ланг. — Он пытался стащить что‑нибудь съестное. Когда я поймал его, он обозлился на меня и проклял меня. Он сказал, что убьет меня. — Дженнингс подумал, что девушка загипнотизировала Питера, потому что его голос звучал бесстрастно и механически.
— И тот человек принес в мешке... — Голос Лорис был определенно голосом опытного гипнотизера.
— Он принес куклу, — продолжал Питер, его горло дрожало при каждом вдохе. — Кукла говорила со мной.
— Фетиш говорил с тобой, — сказала Лорис — Что сказал тебе фетиш?
— Кукла сказала мне, что я умру. Она сказала, что когда луна станет круглой, то я умру.
Питер вздрогнул и закрыл глаза. Лорис снова бросила кости и принялась их разглядывать. Потом она бросила на ковер свои тонкие ланцеты.
— Это не Мбвири и не Хебизо, — сказала она. — Это не Атандо, не Фуофуо и не Сови. Это не Кунди и не Собла. Не лесной дух терзает тебя. Тебя терзает злой дух, которого призвал обиженный нгомбо. Злой дух, слуга нгомбо, напал на тебя, чтобы отомстить за своего хозяина. Ты понимаешь меня?
Питер почти не мог говорить. Он кивнул.
— Да, — прошептал он.
— Скажи: да, я понимаю.
— Да, — он вздрогнул, — я понимаю.
— Теперь плати мне, — сказала Лорис.
Питер несколько секунд молча смотрел на нее, потом опустил глаза. Его дрожащие пальцы шарили в карманах халата и ничего не могли там отыскать. Неожиданно Питер стал задыхаться, его плечи передернулись от боли, которая снова поднималась в нем. Он снова начал шарить в карманах, словно не понимая, что в них пусто. Потом Питер стал стягивать со среднего пальца левой руки золотое обручальное кольцо. Дженнингс взглянул на свою дочь. Ее лицо оставалось бесстрастным, когда Питер протянул негритянке подарок Пэт.
— Пора, — сказала Лорис.
Дженнингс вскочил на ноги и, преодолевая боль в онемевших суставах, подошел к столику и включил магнитофон.
Когда он вернулся в круг и уселся на свое место, музыка уже зазвучала.
В одну секунду комната наполнилась шумом барабанов, пением и редкими хлопками в ладоши. Дженнингс смотрел на Лорис, он уже не видел предметов, которые его окружали, и комнату, в которой он находился. В смутном и неверном свете видна была только девушка.
Она бросила на пол свой маленький щит и поднесла к губам пузырек, который до этого держала в руке. Лорис замерла на минуту и одним глотком выпила содержимое пузырька. Зачарованный таинственностью происходящего, ослепленный игрой воображения, Дженнингс находился в полном неведении относительно того, что она выпила.
Лорис начала свой танец.
Сначала только ее руки и плечи стали медленно и плавно изгибаться в такт ударам барабанов. Дженнингс смотрел на нее не отрываясь, и ему казалось, что его сердце стучит в одном ритме с барабанами. Жесты ее рук были по‑змеиному гибкими, ожерелья и браслеты на ней позванивали, время и пространство вокруг нее исчезли. Дженнингс сидел где‑то в джунглях, на поляне, и смотрел на завораживающий танец колдуньи.
— Хлопайте в ладоши, — приказала нгомбо.
Дженнингс стал хлопать в ладоши в такт ритму. Затем взглянул на Пэт — она тоже хлопала и тоже неотрывно смотрела на Лорис. Только Питер сидел неподвижно, напряженно глядя вверх, его рот подрагивал, как если бы он изо всех сил сжимал зубы. На короткий миг Дженнингс снова превратился в доктора, наблюдающего за своим пациентом, но скоро он опять поддался безотчетному очарованию танца.
Удары барабанов стали громче и чаще. Лорис двигалась но кругу, медленно поворачиваясь, ее руки и плечи стали живее и выразительнее. Без всякой на то причины ее глаза то и дело обращались к Питеру, и Дженнингс понял, что она танцует только для Ланга — она обращалась к нему с энергичными, призывающими жестами, словно приглашала его тоже потанцевать.
Неожиданно она изогнулась, колыхнув станом, затем снова выпрямилась. Она двигалась, точно в жару, движения стали откровенно страстными, и дикое ее лицо обратилось в сторону Питера. Дженнингс вздрогнул, когда Лорис, продолжая танцевать, подошла вплотную к Питеру и стала гладить его щеки своими розовыми, как лепестки, ладонями. Потом Лорис отстранилась и стала содрогаться в неистовом танце, ее зубы поблескивали в полумраке, а лицо стало по‑животному исступленным. Вот она снова повернулась лицом к своему клиенту.
Она кружилась и изгибалась перед Питером, точно кошка, она тяжело дышала и постанывала. Краем глаза Дженнингс глянул на свою дочь. Патриция подалась вперед, неотрывно следя за Лорис, и выражение ее лица испугало доктора.
Губы Патриции приоткрылись, точно в беззвучном крике, и Дженнингс посмотрел на нгомбо. Подойдя вплотную к Питеру, негритянка сжала руками свою грудь и поднесла ее к самому лицу молодого мужчины. Питер смотрел на женщину блестящими глазами, его тело трепетало. Монотонно напевая, Лорис отвернулась от Питера. Дженнингсу на миг показалось, что она вот‑вот сорвет с себя свою яркую юбочку, потому что Лорис стала приподнимать ее и крутить, танцуя перед Питером. Неожиданно доктор понял, что выпила Лорис из маленького пузырька.
— Нет!
Тонкий и слабый голос Патриции заставил его вздрогнуть. Он обернулся; Патриция вскочила на ноги. Сердце у него учащенно забилось.
— Пэт! — воскликнул он.
Пэт посмотрела на него; на некоторое время они замерли, глядя в глаза друг другу. Затем, с безудержной дрожью, Патриция опустилась на пол, и Дженнингс отвернулся от нее.
Теперь Лорис стояла перед Питером на коленях, откидываясь назад, изящно изгибая руки и снова выпрямляясь. Она задыхалась. Ее полуоткрытый рот выпускал воздух вместе со стонами. На черных щеках выступили блестящие капельки пота, и такие же капельки покрывали плечи и спину. «Нет!» — подумал он. Он увидел, что руки Лорис снова протянулись к Питеру. «Нет!» От этого слова по его спине бежали мурашки. Он продолжал следить за Лорис, опасаясь того, что могло произойти, и уже точно зная, что это неизбежно. Барабанные удары участились и слились в сплошной оглушительный грохот в его ушах, его сердце бешено колотилось. «Нет!»
Руки Лорис опустились и потянулись к халату Питера. Дыхание Патриции за спиной доктора стало хриплым и судорожным. Дженнингс искоса взглянул на лицо Пэт, перекошенное от муки, и снова обратил все свое внимание на Лорис. Учащенный шум барабанных ударов, хор поющих голосов, хлопки в ладоши смешались в его ушах, его голова шла кругом, комната расплывалась перед глазами. В полубреду он видел, как Лорис ласкала Питера, а дикое лицо молодого человека было исполнено такой муки и боли, точно он агонизировал. Лорис придвинулась ближе к Лангу. Еще ближе. Теперь красивое расслабленное тело девушки приникло к телу Питера, а ее руки крепко его обнимали.
— Иди ко мне, — ее голос звучал развратно и влекуще, — иди ко мне!
— Прочь от него! — дико закричала Патриция, рванувшись со своего места. Стряхнув оцепенение, Дженнингс увидел, что Патриция тянется к Лорис, которая в это время приникла к Питеру.
Дженнингс схватил Пэт, сам не понимая, почему он так поступает, и стал оттаскивать ее прочь — он чувствовал, что должен поступить именно так. Патриция билась в его руках, ее щеки горели, она шумно дышала и тряслась от ярости.
— Прочь от него! — снова закричала она Лорис. — Убери от него свои руки!
— Патриция!
— Дай мне уйти отсюда!
Дикий крик боли, который издала Лорис, парализовал их. Она упала на спину, на пол, было похоже, что у нее коллапс. Ее руки и ноги судорожно сжимались и разжимались, тело выгибалось. Дженнингс пришел в сильнейшее смятение.
Он взглянул на лицо Питера и понял, что мучения оставили молодого человека. Только изумление и замешательство были теперь на лице Ланга.
— Что это? — спросила Патриция.
Голос у Дженнингса стал глухим и тихим.
— Она забрала себе его боль, — ответил он.
— Ох, боже мой, — пораженная Патриция в испуге смотрела на свою подругу.
«О чувстве, что вы должны проглотить тяжелый шар, потому что иначе нельзя раздавить змей, шевелящихся в ваших внутренностях...» — вспомнилось Дженнингсу. Он смотрел на корчившееся от боли тело Лорис, на спазмы, на судороги ее ног. Магнитофон на столике щелкнул и замолчал, и в тишине, которая так внезапно наступила, Дженнингс услышал страшное дыхание и стоны боли, которые вырывались с хрипом из горла Лорис. «Ощущение, что ваша кровь стала едкой кислотой, что вы разваливаетесь на части, если пошевельнетесь, потому что ваши кости пусты, из них все вынуто...» Распахнутыми глазами Дженнингс следил за агонией Лорис, которая спасала Питера от мучений. «Чувство, что ваш мозг глодают гадкие голодные крысы, что глаза ваши расплавились и сейчас потекут по щекам...» Ноги Лорис снова дернулись, она выгнула спину и несколько раз вздрогнула. Ее плечи ходили ходуном.
Ее ноги стучали по полу от резкой дрожи, пока не замерли безвольно. Ее бедра сжимались, грудь дрожала, дыхание было тяжелым и жутким.
— Питер!
Испуганный голос Патриции заставил Дженнингса обернуться. Питер блестящими глазами смотрел на Лорис. Он опустился па колени, потом — на четвереньки; в его фигуре не было ничего человеческого. Он пополз к Лорис. Дженнингс схватил его за плечи, но с Питером теперь было не так‑то легко справиться. Он продолжал тянуться к негритянке.
— Питер!
Ланг старался оттолкнуть доктора в сторону, но Дженнингс вцепился в него изо всех сил.
— Питер, ради бога!
Горячее дыхание Ланга обожгло щеку доктора. Дженнингс отчаянно схватил Питера за волосы и так крутанул его голову, что лицо молодого человека скривилось от боли.
— Не сходи с ума, ты же человек! — крикнул Дженнингс — Ты же человек!
Питер мигнул. Потом он уставился на доктора глазами только что народившегося на свет младенца. Дженнингс отпустил его волосы и быстро оттащил Ланга в сторону.
Лорис неподвижно лежала на спине, ее черные глаза глядели в потолок. Со вздохом Дженнингс наклонился над ней и взял ее за руку. Он не услышал пульса. Он снова заглянул в глаза девушки. Они были остекленевшими, точно у трупа. Доктор в ужасе и отчаянии смотрел на нее. Внезапно веки Лорис опустились, и она глубоко и прерывисто вздохнула. Все ее тело вздрогнуло. Дженнингс замер, раскрыв рот. «Нет, это невозможно, она не может...»
— Лорис! — закричал он, не помня себя. Негритянка открыла глаза и посмотрела на него.
Через несколько мгновении губы се вздрогнули, и она едва слышно прошептала:
— Ну, вот и все, — и попыталась улыбнуться.

* * *

Машина ехала по Седьмой авеню, шины шуршали по мокрому асфальту. Рядом с Дженнингсом па сиденье полулежала доктор Хауэлл — неподвижная, слабая, измученная. Пристыженная, полная раскаяния Пэт вымыла и одела ее, а после Дженнингс помог негритянке спуститься к его машине. Перед тем как они вышли из квартиры, Питер попытался сказать Лорис что‑то благодарное, но так и не нашел слов, — просто поцеловал ей руку и в молчании вышел из комнаты.
Дженнингс взглянул на Лорис.
— Знаете что, если бы я не увидел этого сам своими глазами, то ни за что бы не поверил! Я и сейчас не уверен, было ли все это на самом деле!
— Что ж теперь поделаешь, вам придется верить, — сказала она.
Дженнингс молча вел машину, пока не отважился через некоторое время снова заговорить.
— Доктор Хауэлл?
— Да?
— Это было очень опасно, почему вы отважились на это?
— Если бы я не отважилась, ваш будущий зять к ночи бы умер. Вы просто не знаете, как на самом деле он был близок к смерти.
— Спасибо вам, — сказал Дженнингс, — но я имел в виду другое: вы взяли себе его боль, а это ведь очень опасно!
— По‑другому нельзя, — сказала Лорис, — мистер Ланг сам не смог бы избавиться от боли, только я могла избавить его. Это очень простой закон. Другой способ мог бы оказаться еще более опасным.
— Так выходит, это что‑то вроде ящика Пандоры?
— Да, вроде этого, — ответила Лорис — Я очень боялась, но помочь по‑другому было невозможно.
— Вы предупреждали Патрицию о том, что должно было случиться?
— Нет, — отозвалась Лорис. — Я не сказала ей всего. Я немного предостерегла ее, предупредила, чтобы она ничего не боялась, но всего не сказала. Она бы могла испугаться и отказаться от моей помощи, и тогда ее жених не дожил бы до утра.
— А в том пузырьке был афродизиак, верно?
— Да, — ответила Лорис, — мне было необходимо забыть себя. Если бы я этого не сделала, внутренние запреты помешали бы мне выполнить все необходимое.
— А что произошло с Питером? — спросил Дженнингс.
— Вы имеете в виду его внезапное стремление ко мне? — спросила Лорис. — Ну, это было минутным помрачением. Боль покинула его внезапно, но сознание вернулось еще не вполне, он был слегка не в себе. Меня желало животное, а не человек. Вы и сами это заметили, потому и приказали ему вспомнить о том, что он человек. Тогда он пришел в себя.
— Да, но в человеке есть это животное, — мрачно сказал Дженнингс.
— Да, в человеке всегда живет зверь, которого надо укрощать, — сказала доктор Хауэлл. — Страшно, что люди иногда забывают о том, что они люди.
Минуту спустя Дженнингс припарковал машину возле дома, в котором жила доктор Хауэлл. Ему хотелось еще поговорить с ней.
— Я думаю о том, от чего вам сегодня пришлось избавить Питера и избавиться самой.
— Думаю, что мы избавились от этого навсегда, — сказала Лорис. — Не за себя... — Она мило улыбнулась, — не за себя я молюсь, а за мой... — продекламировала она. — Вам знакомы эти строки?
— Боюсь, что нет.
Он послушал, как Лорис прочла ему все четверостишие. Потом, заметив, что он тоже собирается выходить из машины, она удержала его и сказала:
— Пожалуйста, не нужно! Я уже прекрасно себя чувствую.
Распахнув дверцу, девушка вышла на улицу. Они посмотрели друг на друга. Затем Дженнингс высунулся из машины, пожал ей руку и сказал:
— Доброй ночи, моя дорогая.
Лорис Хауэлл снова улыбнулась:
— Доброй ночи, доктор.
Она закрыла дверцу и повернулась, чтобы уйти. Дженнингс смотрел, как она идет по дорожке к своему многоквартирному дому. Потом он завел машину, развернулся и поехал на Седьмую авеню. Весь свой путь он вспоминал стихи Кунти Куллен, которые прочитала ему Лорис:
Не за себя я молюсь, а за мой 
черный народ, за его вину, 
за всех, кто из мест, покрытых тьмой, 
руки к причастию протянул. 
Пальцы Дженнингса крепко вцепились в руль.
— Не сходи с ума, ты же человек! — сказал он себе. — Ты же человек.

6
Первая годовщина

Утром в четверг, когда он выходил из дома, Аделина подошла к дверям:
– Ты все еще чувствуешь привкус? Норман укоризненно взглянул на нее.
– Ответь мне, – жена требовательно перехватила взгляд.
Он молча обнял ее, прижался к золотистым прядям щекой.
– Я спросила тебя, – сказала Аделина.
– Может быть, забудем об этом? – умоляюще проговорил он.
– Но ты уже сказал это, милый. В первую годовщину нашей свадьбы!
– Извини, – он уткнулся носом в ее плечо. – Иногда у меня вырываются глупости.
– Ты не ответил мне. Мои губы отдают кислым?
– Кислым? Что ты, конечно нет. – Он крепче обнял жену, вдохнул аромат ее пышных волос. – Ты прощаешь меня?
Она с улыбкой поцеловала его в кончик носа, и Нортон снова, в который раз, поблагодарил судьбу, подарившую ему такую замечательную жену. Второй год их супружества протекал, словно второй день медового месяца.
Приподняв ее подбородок, он поцеловал жену в губы.
– Проклятье, – вырвалось у него.
– Что случилось? Снова привкус?
– Нет. – Он смущенно опустил голову. – Теперь я совсем не чувствую твоего вкуса.

* * *

– Теперь вы совсем не чувствуете ее вкус, – повторил доктор Филлипс.
Норман виновато улыбнулся:
– Я понимаю, что это звучит немного странно, но это так.
– Я бы назвал ваш случай уникальным, – доктор Филлипс задумчиво поправил на носу очки.
– Но самое странное не в этом, – прибавил Норман, его улыбка стала натянутой.
– А в чем же?
– Я чувствую вкус всего остального. Доктор Филлипс внимательно посмотрел на него, поскреб переносицу, снова поправил очки.
– Запах ее тела вы чувствуете?
– Да.
– Вы уверены?
– Да. Но какое отношение это имеет… – Норман осекся. – Вы считаете, что чувство обоняния и вкус как‑то связаны?
Филлипс кивнул:
– Если вы можете чувствовать ее запах, вы должны чувствовать и ее вкус.
– Возможно, – пробормотал Нортон, – но я не могу.
– Интересно, – доктор Филлипс недовольно хмыкнул. – Подозреваю, что у вас в некотором роде аллергия. Навряд ли что‑нибудь серьезное. Надеюсь, скоро мы выясним причину вашего недомогания, – успокоил он встревоженного Нортона.

* * *

Когда он зашел на кухню, Аделина подняла голову от плиты, на которой разогревался обед.
– Что говорит доктор Филлипс?
– Что у меня аллергия на тебя.
– Он не мог сказать такого, – она нахмурилась.
– Однако сказал.
– Будь серьезнее, с такими вещами не шутят.
– Меня обещали протестировать, чтобы выяснить причину аллергии.
– Он считает, что это опасно? – спросила Аделина.
– Нет.
– Ох, слава богу, – ее лицо просветлело.
– Слава богу, как же, – пробормотал он. – Вкус твоего тела был одним из немногих удовольствий, доступных мне в этой жизни.
– Перестань, – она ласково убрала с его плеч руки и повернулась к кастрюлям на плите.
Норман обнял ее за талию и потерся носом о ее затылок.
– Если бы я снова мог чувствовать тебя, – проговорил он. – Мне нравится твой аромат.
Аделина протянула ладонь и погладила его по щеке.
– Я люблю тебя, – прошептала она. С испуганным вскриком Норман пошатнулся, отступая на шаг.
– Что случилось? – Аделина пристально смотрела на него.
Он потянул носом воздух.
– Что это? – встревоженно обвел глазами кухню. – Ты вынесла мусор?
Терпеливо, как ребенку, она ответила:
– Да, Норман.
– Здесь чем‑то жутко воняет. Может быть… – Заметив выражение ее лица, он оборвал фразу на полуслове. Аделина поджала губы, и неожиданно он понял. – Дорогая, ты ведь не думаешь, что я хотел сказать…
– В самом деле? – ее голос дрожал.
– Аделина, прошу тебя…
– Сначала тебе показалось, что у меня кислый привкус, теперь…
Он остановил ее долгим поцелуем.
– Я люблю тебя, – прошептал он, – ты понимаешь? Я люблю тебя. Неужели ты думаешь, что мне хочется ранить тебя?
Она затрепетала в его объятиях.
– Ты уже ранишь, милый.
Норман крепче прижал ее, погладил волосы. Нежно поцеловал ее в губы, щеки, в глаза. И повторял снова и снова, как сильно любит ее, стараясь не обращать внимания на отвратительный запах.

* * *

Открыв глаза, он замер, прислушиваясь. Со всех сторон его обступала темнота. Почему он проснулся? Повернув голову, он протянул руку на другую половину кровати.
Аделина легко пошевельнулась во сне от его прикосновения.
Откинув одеяло, он переполз на ее половину, прижался к теплому телу. Уткнувшись лицом в спину жены, снова попытался заснуть.
Неожиданно его глаза раскрылись. В страхе он приложил ноздри к ее коже и потянул воздух. Ледяные иглы пронзили мозг; боже мой, что происходит? Он снова втянул в себя воздух, на этот раз сильнее. Аделина пробормотала что‑то во сне. Он замер. Обливаясь холодным потом, осторожно отодвинулся, укрылся одеялом.
Если бы его обоняние и вкус атрофировались полностью, это можно было бы понять, объяснить. Но они не атрофировались. Лежа в постели, он чувствовал терпкий привкус кофе, выпитого накануне вечером; чувствовал слабый душок раздавленных в пепельнице на столе окурков. Запах шерстяного одеяла беспрепятственно проникал в ноздри через накрахмаленный пододеяльник. Тогда почему? Она была самой большой ценностью в его жизни. Было мучением наблюдать, как она ускользает от его чувств.

* * *

До свадьбы это был их любимый ресторан. Им обоим нравилось, как здесь готовят; нравились спокойная атмосфера и маленький оркестр, под музыку которого можно было потанцевать. Норман долго раздумывал, прежде чем выбрал его в качестве места, где они могли бы обсудить накопившиеся проблемы. И горько пожалел об этом, потому что никакая атмосфера не могла облегчить напряжение, которое он ощущал последние дни.
– Что же это такое? – Он с убитым видом отодвинул от себя тарелку с нетронутым ужином. – Что‑то действительно происходит с моей головой.
– Почему ты так думаешь, Норман?
– Если бы я знал, – он печально вздохнул. Аделина погладила его руку.
– Пожалуйста, не волнуйся.
– Тебе легко говорить. Это какой‑то кошмар. Я теряю тебя по частям, Ади.
– Милый, пожалуйста, не надо, – умоляюще проговорила она. – Я не могу видеть тебя таким несчастным.
– Но я действительно несчастен, – сказал он. Поскреб пальцем скатерть. – Мне только что пришла мысль сходить к психоаналитику. – Он поднял глаза. – Я должен сходить, иначе мы никогда не узнаем причины…
Заметив страх в ее взгляде, он натянуто улыбнулся:
– А‑а, к черту проблемы. Схожу к аналитику, и все придет в норму. Давай потанцуем.
Она с видимым усилием ответила на его улыбку.
– Ты просто восхитительна, моя леди, – прошептал он, когда они вышли на круглую площадку перед оркестром.
– Я так люблю тебя, – тоже шепотом отозвалась она.
Где‑то в середине танца Норман почувствовал, как кожа жены меняется под его руками. Крепко обняв ее, он прижался щекой к ее шее, чтобы она не заметила, как побелело его лицо.

* * *

– И теперь совершенно исчезло? – закончил доктор Бернстром.
Выдохнув облачко дыма, Норман наклонился и с силой вдавил окурок в пепельницу.
– Да, – раздраженно ответил он.
– Когда?
– Этим утром, – на лице Нормана натянулась кожа. – Ни вкуса, ни запаха, – он передернул плечами. – А теперь я ничего не чувствую, когда прикасаюсь к ней.
В его голосе появились умоляющие нотки.
– Что происходит, доктор? Что со мной?
– Думаю, ничего опасного.
Норман с подозрением посмотрел на него.
– Что же это тогда? Я чувствую все вокруг, но когда прикасаюсь к жене…
– Я понимаю. – Доктор Бернстром передвинул на пару дюймов пепельницу.
– Тогда что это?
– Вам не приходилось слышать о слепоте, вызванной нервным срывом?
– Приходилось.
– А о нервической глухоте?
– Да, но при чем тут…
– Почему бы нам не предположить, что нервный срыв может отключать не только эти чувства?
– Предположим. И что тогда? Доктор Бернстром улыбнулся:
– Полагаю, вы уже получили ответ на ваш вопрос.

* * *

Рано или поздно он должен был догадаться. Никакая любовь не могла остановить его. Разгадка пришла, когда Норман сидел в гостиной, тупо уставившись в разбегавшиеся на газетных страницах буквы.
Взглянем в лицо фактам. В прошлую среду он поцеловал ее и, нахмурившись, сказал: «У тебя кислый привкус, Ади». Она поджала губы, отстранилась от него. Тогда он воспринял ее реакцию как естественное проявление чувств: замечание оскорбило ее. Теперь же он пытался вспомнить до мельчайших подробностей ее последующее поведение.
Потому что в четверг утром он уже не мог чувствовать ее вкуса.
Норман виновато покосился в сторону кухни, где Аделина занималась уборкой. Кроме ее приглушенных шагов, в доме не раздавалось ни звука.
«Взгляни в лицо фактам», – настаивал кто‑то невидимый в его мозгу.
Откинувшись в кресле, он вновь принялся перебирать воспоминания. Следующей была суббота, когда появился зловонный сырой запах. Естественно, Аделину обидело бы его предположение о том, что она является его источником. Он промолчал, осмотрел кухню, спросил, вынесла ли она мусор. И она немедленно отнесла этот вопрос на свой счет.
Проснувшись ночью, он не почувствовал ее запаха.
Норман прикрыл глаза. Действительно, что‑то не в порядке с его головой, если в ней рождаются подобные мысли. Он любит Аделину, она нужна ему. Почему ему так хочется верить, что именно она каким‑то образом связана со случившимся?
Потом был ресторан, – неумолимо вплывали в мозг воспоминания, – где во время танца ее кожа вдруг стала холодной. Он чувствовал, как его пальцы погружаются в рыхлую массу. А сегодня утром…
Норман с раздражением отшвырнул газету. «Сейчас же перестань!» Сдерживая дрожь, он сжал голову руками. «Это во мне, это я сам, я! Не позволяй своим ощущениям уничтожить самое прекрасное существо в своей жизни!» Он не позволит…
Его тело словно окаменело, губы разжались, глаза широко раскрылись, пустые от ужаса. Медленно, вслушиваясь в движение каждого мускула, он повернул голову к кухне. Аделина продолжала уборку.
Однако теперь слышались не только ее шаги.
Едва сознавая, что происходит, Норман поднялся. Тихо прокрался по мягкому ковру и замер у дверей кухни с выражением отвращения на лице, прислушиваясь к шуму, производимому женой.
Все стихло. Собравшись с силами, Норман толкнул дверь. Аделина стояла возле раскрытого холодильника. При виде мужа на ее лице появилась улыбка.
– Я как раз собиралась принести тебе… – она замолкла и неуверенно посмотрела на него. – Норман?
В горле у него пересохло. Замерев в дверях, он стоял и смотрел на нее.
– Норман, что происходит?
Тело его сотрясала крупная дрожь.
Отставив блюдо с шоколадным пудингом, Аделина поспешила к нему. Не в состоянии скрыть своего отвращения, он с криком отшатнулся, лицо исказила гримаса ужаса.
– Норман, в чем дело?
– Н‑не знаю, – жалобно простонал он.
Аделина снова шагнула к нему, и снова ее остановил вскрик Нормана. Ее лицо напряглось, потяжелело, словно от внезапной догадки.
– Что еще? – спросила она. – Я хочу знать. Норман бессильно помотал головой.
– Я хочу знать, Норман!
– Нет, – его голос прервался хриплым дыханием. Аделина поджала прыгающие от волнения губы:
– С меня довольно, ты слышишь, Норман?
Вжавшись в стену, он пропустил ее, повернув голову, наблюдал, как она поднимается по лестнице. Выражение ужаса не сходило с его лица, пока он прислушивался к шуму, который, шагая, издавала Аделина. Закрыв уши ладонями, он стоял, сотрясаемый непроизвольной дрожью.
«Это во мне, это я! – твердил он себе, пока слова не началитерять свое значение. – Это я, все это внутри меня!»
Наверху с треском захлопнулась дверь спальни. Норман опустил руки и, пошатываясь, двинулся к лестнице. Она должна знать, что он любит ее; он искренне хочет поверить, что все это происходит только в его воображении. Она должна понять.
Открыв дверь в спальню, он ощупью пробрался в темноте и присел на кровать. Послышался шорох, и он почувствовал, что Аделина смотрит на него.
– Извини, – проговорил он, – наверное, я действительно… болен.
– Нет, – ее голос был безжизненным. Норман напряженно всмотрелся в темноту.
– Что?
– Этих проблем не возникает с другими людьми, с нашими знакомыми, с продавцами из супермаркета… – ответила Аделина. – Они мало видят меня. С тобой все по‑другому. Мы слишком много времени проводим вместе. Мне тяжело прятаться от тебя час за часом, каждый день, целый год. Моей силы не хватает, чтобы контролировать твой мозг; я потеряла власть над тобой. Все, что мне остается, – одно за другим отключать твои чувства.
– Ты хочешь сказать…
– Да, твои чувства не обманывают тебя. Этот привкус, запах, осязание и то, что ты услышал сегодня, существуют на самом деле.
Он сидел неподвижно, глядя на темные очертания ее тела.
– Мне следовало сразу отключить все твои чувства, – сказала она. – Тогда все было бы легче. Теперь слишком поздно.
– О чем ты говоришь? – Норман с трудом различил звук собственного голоса.
– Это несправедливо! – Аделина заплакала. – Я была тебе хорошей женой. Почему я должна возвращаться обратно? Я не хочу обратно, слышишь! Почему мне нельзя найти кого‑нибудь еще и попытаться снова?
Трясущимися пальцами Норман нащупал кнопку ночника возле изголовья. Привстал и вдавил ее.
– Не смей зажигать свет! – приказал голос. Тусклая лампа осветила спальню. Неприятный треск и похрустывание за спиной заставили Нормана резко обернуться. Крик застыл у него в горле: с кровати поднималась полуистлевшая, бесформенная масса. Лохмотья кожи, пыль сыпались из прогнившего остова.
– Хорошо же! – слова взрывались в его мозгу, создавая иллюзию звука. – Теперь ты видишь меня!
Все чувства разом вернулись, воздух был пропитан запахом разложения. Норман отпрянул; потеряв равновесие, упал. Мертвая, просевшая фигура поднялась с постели и шагнула к нему. Норман не помнил, как выбежал из спальни, миновал темную прихожую, преследуемый умоляющим голосом, без конца повторявшим:
– Пожалуйста! Я не хочу возвращаться обратно! Никто из нас не хочет возвращаться обратно! Позволь остаться, я хочу быть с тобой… милый!

7
Потомки Ноя

Было немногим больше трех ночи, когда мистер Кетчум миновал дорожный указатель с надписью: «Захария: население 67». Из его горла вырвался приглушенный стон. Еще один в бесконечной цепочке прибрежных городков штата Мэн. На секунду прикрыв глаза, мистер Кетчум тотчас же открыл их и нажал на педаль акселератора. «Форд» мягко рванулся вперед. Может быть, впереди его ждет мотель? Разумеется, нечего и думать искать его в «Захарии: нас. 67».
Мистер Кетчум сдвинул свое грузное тело на сиденье, разминая уставшие ноги. Отпуск получался унылым. Автомобильный тур по историческим местам Новой Англии, общение с природой и легкая ностальгия по славному прошлому остались в мечтах. Вместо них он нашел одну скуку, усталость и чрезмерные дорожные расходы.
Мистер Кетчум был недоволен.
Главная улица городка казалась погруженной в глубокий сон. Единственным звуком был шум работающего двигателя; единственной достопримечательностью, выхваченной светом фар, – очередной дорожный щит с предупреждающей надписью: «Ограничение скорости. 15 миль/час».
– Ну, ну. Конечно, – пробормотал он с отвращением, вдавливая педаль акселератора. Три часа утра, и отцы города ожидают, что он ползком будет тащиться через их вшивую деревеньку. С легким сердцем мистер Кетчум наблюдал, как за ветровым стеклом стремительно проносятся темные силуэты домов. «До свидания, Захария, – подумал он. – Прощай, население 67».
Неожиданно в зеркальце заднего обзора возник силуэт другого автомобиля, примерно в половине квартала позади: седан с мигающими огнями на крыше. Не требовалось большой сообразительности, чтобы определить, что это за автомобиль. Нога мистера Кетчума испуганно сползла с педали акселератора; учащенно забилось сердце. Неужели они заметили, что он превысил скорость?
Ответ стал очевиден, когда темный автомобиль поравнялся с «фордом». Из бокового окна высунулся какой‑то человек в широкополой шляпе. «Остановитесь!» – гаркнул он и махнул рукой.
Сглотнув сухой комок в горле, мистер Кетчум затормозил около тротуара. Заскрипели покрышки; он повернул ключ зажигания, и мотор затих. Полицейский автомобиль тоже свернул к тротуару и остановился. Открылась правая передняя дверца.
Свет фар очертил приближающуюся темную фигуру. Спохватившись, мистер Кетчум поспешно нашарил ногой кнопку и нажал, приглушая фары. В горле снова появился сухой комок. Чертовское невезение! В три часа утра неизвестно где, и деревенский коп, останавливающий за превышение скорости. Стиснув зубы, мистер Кетчум ждал.
Человек в темной униформе и широкополой шляпе наклонился к окну:
– Водительское удостоверение.
Дрожащей рукой мистер Кетчум извлек из внутреннего кармана бумажник, достал удостоверение. Подавая его, заметил, как бесстрастно лицо полицейского. Подсвечивая себе фонариком, полицейский принялся читать.
– Из Нью‑Джерси?
– Да, вот… так, – промямлил мистер Кетчум.
Полицейский продолжал рассматривать удостоверение. Мистер Кетчум беспокойно поерзал на сиденье и плотно поджал губы.
– Дата не просрочена, – наконец отважился он.
Темное лицо полицейского медленно поднялось; мистер Кетчум испуганно выдохнул и отшатнулся, когда яркий свет фонарика ослепил его.
Свет исчез. Мистер Кетчум заморгал, протирая глаза.
– У вас в Нью‑Джерси дорожных знаков не читают? – спросил полицейский.
– Нет, мне и… Это щит, где написано, что население шестьдесят семь человек?
– Нет, – сухо отрезал полицейский.
– Хм‑м, – мистер Кетчум прочистил горло. – Пожалуй, это единственный знак, который я видел.
– Значит, вы плохой водитель.
– Наверное, я…
– На этом знаке указан предел скорости: пятнадцать миль в час. Вы ехали со скоростью пятьдесят миль.
– Ну… боюсь, что я проглядел этот знак.
– Предел скорости все равно пятнадцать миль в час, независимо от того, видели вы знак или нет.
– Хм, такие строгости… и в такое время?
– На знаке было указано время? – спросил полицейский.
– Нет. Э‑э… я хотел сказать, что вообще не видел никакого знака.
– В самом деле?
Мистер Кетчум почувствовал, как на затылке у него приподнимаются волосы.
– Э‑э… послушайте… – вяло отважился он, но тут же замолк и уставился на полицейского. – Можно обратно мое удостоверение? – наконец произнес он, видя, что полицейский молчит.
Полицейский неподвижно замер, ничего не отвечая.
– Можно? – начал мистер Кетчум.
– Следуйте за нашей машиной, – резко проговорил коп и двинулся прочь.
Озадаченный, мистер Кетчум уставился ему вслед. «Эй, подожди!» – едва не вырвалось у него. Ему не вернули водительское удостоверение. Неожиданно мистер Кетчум ощутил холодок в желудке.
– Что происходит? – пробормотал он, наблюдая, как полицейский садится обратно в машину. Патрульные медленно отъехали от тротуара; фонарь на крыше снова завертелся.
Мистер Кетчум тронулся следом.
– Смешно, – вслух произнес он. – Они не имеют права так поступать. Разве сейчас средневековье! – Его толстые губы сложились в иззубренную усмешку.
Через два блока полицейский автомобиль повернул. Свет фар скользнул вдоль стеклянной витрины; размытые дождями буквы складывались в тусклую надпись: «Бакалея Хэндса».
На улице не горело ни одного фонаря; темнота создавала впечатление бесконечного подземного туннеля. Впереди светились только огни патрульной машины; позади нависала непроглядная тьма.
«Достойное завершение дня, – подумал мистер Кетчум. – Быть оштрафованным за превышение скорости в деревеньке Захария». Он помотал головой, тихо постанывая. Почему он не остался в Ньюарке? Весь отпуск спал бы допоздна, ходил бы в кинотеатры, ел до отвала и смотрел телевизор.
У следующего перекрестка патрульная машина свернула направо, затем – через квартал – налево и остановилась. Мистер Кетчум затормозил, когда полицейские погасили задние огни. Ситуация была нелепой, словно дешевая мелодрама. Они вполне могли оштрафовать его на главной улице. Мешал деревенский склад ума: для этих полицейских унижение чужаков было чем‑то вроде самоутверждения.
Мистер Кетчум подождал. Не в его характере было торопить события. Он без пререканий заплатит штраф и уберется отсюда, а пока стоит поставить машину на ручной тормоз. Внезапно его лицо нахмурилось при мысли, что штраф может составить любую сумму, какая заблагорассудится полицейским. Если они захотят, придется выкладывать и пятьсот долларов! Мистер Кетчум слышал много историй о полицейских из маленьких городков: об их абсолютной власти и произволе. Он кашлянул, пытаясь избавиться от липкого кома в горле. «Нет, это абсурд, – подумал он. – Просто болезненное воображение».
Полицейский открыл дверцу.
– Выходите, – его темный силуэт навис над машиной. Огней не было видно ни в домах, ни на улице. Мистер Кетчум тяжело сглотнул.
– Это… участок? – спросил он.
– Выключите фары и поднимайтесь, – проговорил полицейский.
Мистер Кетчум толкнул хромированную ручку и выбрался наружу. Полицейский захлопнул дверцу; от домов отразилось гулкое эхо, как будто они находились в огромном пустом ангаре, а не на улице. Мистер Кетчум посмотрел вверх. Иллюзия была полной: на небе не светилось ни звездочки. Вместо земли зияла бездна.
Жесткие пальцы полицейского сжали его локоть. На долю секунды мистер Кетчум потерял равновесие, однако тут же выпрямился и засеменил, приноравливаясь к быстрым шагам высокого полисмена.
– Темно тут у вас. – Он с трудом узнал собственный голос.
Полицейский ничего не ответил. Из темноты появился его напарник и молча взял мистера Кетчума под свободный локоть. «Проклятье! – промелькнуло в голове у мистера Кетчума. – Эти деревенские нацисты делают все, чтобы унизить меня. Посмотрим, как им это удастся».
Мистер Кетчум вдохнул полную грудь свежего морского бриза, отдающего водорослями, и поежился. Крохотный городишко с шестью десятками жителей и двое полицейских, патрулирующих улицы в три часа ночи. Смешно!
Он чуть не споткнулся о неожиданно возникшие из темноты ступеньки. Страж слева поддержал его за локоть.
– Спасибо. – Машинально пробормотал мистер Кетчум. Полицейский ничего не ответил. Мистер Кетчум нервно облизал губы. «Чистый чурбан, – подумал он и попытался ухмыльнуться. – Вот так будет лучше. Нельзя уступать этим придуркам».
Когда дверь распахнулась, он на мгновение зажмурился и помимо собственной воли выдохнул с облегчением. Это действительно был полицейский участок: деревянная перегородка, доска объявлений, покрытая хлопьями сажи пузатая печка, обшарпанная скамейка у стены и еще одна дверь. Пол покрывал потрескавшийся от грязи линолеум, когда‑то бывший зеленым.
– Сядьте и подождите, – скомандовал первый полицейский.
В тусклом свете мистер Кетчум разглядел худое, костистое лицо, смуглую кожу полицейского. В глазах отсутствовала граница между зрачком и радужной оболочкой; вместо них расплывалось сплошное темное пятно. Темно‑синяя униформа мешком висела на угловатой фигуре.
Второго полицейского не удалось рассмотреть, потому что оба, не задерживаясь, прошли в соседнюю комнату. Несколько секунд мистер Кетчум не отрывал взгляда от закрытой двери. Может быть, попытаться убежать? Нет, у них останутся его удостоверение и адрес. С другой стороны, может быть, они только и дожидаются, чтобы он попытался. Нельзя угадать наверняка, что творится за толстыми лбами деревенских копов. Если придется, эти парни, не раздумывая, станут стрелять, как в ковбойском фильме.
Мистер Кетчум грузно опустился на скамью. Нет, так далеко не стоит заходить даже в воображении. Это всего лишь маленький городок на побережье, а полицейские просто хотят оштрафовать его за…
Хорошо, тогда почему они до сих пор не оштрафовали его? К чему весь этот спектакль? Толстый ньюаркец поджал губы. Что ж, пусть делают что хотят: небольшой отдых ему не помешает. Он прикрыл веки: всего на минутку – вяло мелькнуло в мозгу.
Когда через несколько секунд он снова открыл глаза, в участке было подозрительно тихо. Тускло освещенная комната не задерживала внимания. На голых, заляпанных грязью стенах не было ничего, кроме допотопных ходиков и картины, нависавшей над самым столом. Картина – нет, скорее это была репродукция – изображала портрет какого‑то бородатого мужчины. Лоб незнакомца закрывала старинная морская треуголка. Возможно, один из основателей Захарии. А может быть, и нет. Вполне вероятно, что это просто плохая копия «Бородатого морехода» Сирса Рубека.
Мистер Кетчум мысленно ухмыльнулся. Одному Богу известно, что эта картина делает в полицейском участке. Правда, если учесть тот факт, что Захария расположена на Атлантическом побережье… Вероятно, основная статья дохода – рыбная ловля. В любом случае, какое это имеет значение? Мистер Кетчум опустил глаза.
Из соседней комнаты доносились приглушенные голоса полицейских. Он попытался прислушаться, однако не разобрал ни слова и свирепо уставился на закрытую дверь. «Ну, что теперь?» – пронеслось в голове. Он бросил взгляд на стенные ходики. Три двадцать две. Сверил с наручными часами. Почти правильно. Открылась дверь, и в комнату вошли полицейские.
Один сразу же уехал. Оставшийся – который забрал водительское удостоверение мистера Кетчума – подошел к конторке, включил настольную лампу и, выложив на столешницу громадный гроссбух, начал что‑то записывать в нем. «Наконец‑то», – подумал мистер Кетчум.
Прошла минута.
– Э‑э… – мистер Кетчум прочистил горло. – Я хотел бы…
Его голос предательски дрогнул, когда холодный взгляд полицейского оторвался от гроссбуха и уперся ему в лицо.
– Вы не собираетесь… э‑э…
Полицейский снова уткнулся в книгу.
– Подождите, – коротко бросил он.
– Скоро четыре утра… – мистер Кетчум осекся и попытался придать своему лицу грозное выражение. – Хорошо, – проговорил он, выпрямляясь на скамейке. – Не будете ли вы так любезны сказать, когда меня оштрафуют?
Полицейский продолжал писать в гроссбухе. Мистер Кетчум замер, не сводя с него глаз. «Это невыносимо», – билось в голове. Ноги его больше не будет в этой распроклятой Новой Англии. И внукам закажет подъезжать ближе чем на сто миль.
Полицейский оторвался от записей.
– Женаты?
Мистер Кетчум непонимающе уставился на него.
– Вы женаты? – повторил полицейский.
– Нет, я… разве водительских прав недостаточно? – вырвалось у него, и он приятно поразился своей находчивости, несколько омраченной холодным взглядом человека за столом.
– Семья в Джерси? – спросил полицейский.
– Да. Вернее, нет. Сестра в Висконси… – мистер Кетчум не договорил, видя, что полицейский уже записывает. Странное чувство тревоги не проходило.
– Работаете? – спросил полицейский. Мистер Кетчум тяжело сглотнул.
– Э‑э… – начал он, – так, ничего особенного…
– Безработный, – констатировал полицейский.
– Нет, вы не поняли. – Мистер Кетчум воинственно выпрямился. – Я заказываю товары и получаю комиссионные с продажи… Свободный коммивояжер…
Его голос ощутимо слабел под взглядом полицейского. Мистер Кетчум трижды сглотнул, пытаясь растворить комок в горле, и неожиданно обнаружил, что сидит на самом краю скамьи, напрягшись, как перед броском. Усилием воли он заставил себя отклониться назад. Глубоко вздохнул и прикрыл глаза. «Расслабься, – последовал мысленный приказ. – Вот так. Несколько секунд, – подбодрил себя мистер Кетчум, – и мы выкарабкаемся из этой помойки».
В комнате стояла тишина, нарушаемая глухим металлическим тиканьем ходиков. Мистер Кетчум почувствовал, как медленно, в такт часам, бьется его сердце. Heловко вытянулся, распрямляя грузное тело. «Какая нелепость!» – пронеслось в голове.
Через несколько секунд он открыл глаза и нахмурился. Проклятый портрет! Полная иллюзия, что бородач внимательно наблюдает за ним.
Почти как…

* * *

– Уф!
Сдвигая размякшие от сна челюсти и бессмысленно выкатывая глаза, мистер Кетчум подпрыгнул, почувствовав неожиданное прикосновение, но тут же снова привалился к стене.
Положив руку на плечо мистера Кетчума, над ним склонился смуглолицый незнакомец.
– Вы кто? – с замиранием сердца спросил мистер Кетчум.
Незнакомец улыбнулся.
– Начальник полиции Шипли. – представился он. – Не хотите пройти в мой кабинет?
– Ох, – пробормотал мистер Кетчум, – да‑да, конечно.
Гримасничая и потирая затекшую спину, он поднялся на ноги. Начальник полиции посторонился, и мистер Кетчум с ворчанием направился к двери, машинально взглянув по дороге на стенные часы. Пять минут пятого.
– Послушайте. – Мистер Кетчум еще недостаточно проснулся, чтобы просто послушно исполнять приказания. – Почему я не могу уплатить штраф и уехать?
От улыбки Шипли повеяло холодом.
– В Захарии несколько другие порядки, – проговорил он.
Они вошли в маленький, пропитанный сыростью кабинет.
– Садитесь, – пригласил шеф полиции, обходя письменный стол, пока мистер Кетчум устраивался в скрипучем кресле с прямой спинкой.
– Не понимаю, почему вы не оштрафуете и не выпустите меня?
– Всему свое время – Шипли разбирал какие‑то бумаги на столе.
– Но… – мистер Кетчум не закончил фразы. Улыбка Шипли напоминала скорее дипломатически завуалированное предупреждение. Стиснув зубы, толстяк прочистил горло и ждал, пока начальник разберется со своими бумагами. В глаза бросалась плохо подогнанная форма Шипли. «Деревенщина, – подумал толстый ньюаркец. – Даже одеться прилично не умеет».
– Вижу, вы не женаты, – произнес Шипли, довольно прищелкивая языком.
Мистер Кетчум ничего не ответил. Пусть отведают и моего молчания, решил он.
– Друзья в нашем штате? – продолжал Шипли.
– Зачем это?
– Обычная процедура, – пояснил шеф полиции. – Из ваших ближайших родственников только сестра в Висконсине?
Мистер Кетчум не отрываясь смотрел на него. Какая здесь связь с правилами уличного движения?
– Ну? – потребовал Шипли.
– Я уже разговаривал с вашими полисменами. Не вижу…
– В нашем штате по делам?
У мистера Кетчума отвисла челюсть.
– Почему вы задаете мне эти вопросы? – спросил он.
«Перестань трястись» – зло приказал он самому себе.
– Обычные формальности. Вы у нас по делам?
– В отпуске, пропади он пропадом вместе с вашим штатом К черту законопослушность! Я требую, чтобы меня оштрафовали и выпустили отсюда!
– Боюсь, это невозможно, – задумчиво протянул шеф полиции.
Мистер Кетчум в изумлении разинул рот. Ощущение было в точности таким, какое испытывает человек, проснувшийся после страшного сна и обнаруживший, что кошмар продолжается.
– Н‑не понимаю.
– Вы должны предстать перед судом.
– Но это беззаконие!
– Вот как?
– Да, так. Я подданный Соединенных Штатов и требую соблюдать мои конституционные права! Улыбка исчезла с лица шефа полиции.
– Вы ограничили свои права, когда нарушили наши законы, – жестко произнес он. – И степень вашей вины определит суд.
Мистер Кетчум непонимающе уставился на смуглолицего шефа полиции. Внезапно он понял, что полностью в их руках. Они могут оштрафовать его на какую угодно сумму или засадить в тюрьму. Все эти вопросы, которые ему задавали… Мистер Кетчум не знал, зачем его спрашивают, но из ответов явственно сплетался туманный образ перекати‑поля – человека без корней и привязанностей, о котором никто не станет беспокоиться, жив ли он или…
Комната, казалось, вздрогнула. По спине пробежали ледяные струйки пота.
– Вы не можете этого сделать, – пробормотал он, но без излишней убежденности в голосе.
– Эту ночь вы проведете в участке, – сказал Шипли. – Утром я отвезу вас к судье.
– Но это же смешно! – взорвался мистер Кетчум. – Смешно! – Он оборвал себя. – Я должен позвонить, – быстро проговорил он. – Это мое законное право.
– Согласен, но… – Шипли с сожалением развел руками, – в Захарии нет телефонной связи.
По дороге в камеру мистер Кетчум обнаружил еще один портрет. На стене тюремного коридора висел двойник мрачного бородача из участка. Однако на этот раз мистер Кетчум не обратил внимания, куда направлен его взгляд.

* * *

Мистер Кетчум заворочался. На онемевшем от сна лице появилось недоуменное выражение. За спиной послышался металлический скрежет: он приподнялся на локте.
В камеру вошел полицейский и поставил на стол накрытый салфеткой поднос.
– Завтрак, – сообщил он.
По виду он был значительно старше, чем остальные полицейские, даже старше, чем Шипли. В его волосах поблескивала седина; чисто выбритое лицо собралось складками вокруг рта и под глазами. Форменная куртка и брюки сидели на нем отвратительно.
Когда полицейский запирал дверь, мистер Кетчум спросил:
– Когда меня отвезут к судье?
Какое‑то время полицейский молча разглядывал его. Потом пробурчал:
– Не знаю, – и отвернулся.
– Подождите, – закричал мистер Кетчум.
Удаляющиеся шаги полицейского гулко отражались от бетонного пола. Мистер Кетчум тупо смотрел туда, где только что находился полицейский. Остатки сна быстро улетучивались из его головы.
Он сел, одеревеневшими пальцами протер глаза и посмотрел на наручные часы. Семь минут десятого. Толстый ньюаркец мстительно усмехнулся: «Клянусь Богом, они еще пожалеют об этом!» Его ноздри подрагивали. Втянув в себя воздух, он потянулся к подносу, но тут же отдернул руку.
– Нет, – пробормотал он. – Пусть провалятся со своей паршивой едой.
Уперев локти в колени, он сел и свирепо уставился на собственные ноги в несвежих носках.
Желудок недружелюбно заурчал.
– Ладно, – пробормотал мистер Кетчум после минутного размышления. Сглатывая слюну, он наклонился и снял салфетку, покрывавшую поднос. Губы непроизвольно сложились в изумленное: «О!»
В растопленной лужице масла плавали три жареных яйца: три ярких глаза, устремленные в потолок; по краям сковороды съежились мясистые полоски сочного бекона. Рядом стояла тарелка с четырьмя – толщиной в добрую книгу – тостами, намазанными сливочным маслом. К ним привалилась плошка с фруктовым желе. Высокий бокал, доверху наполненный пенистым апельсиновым соком, угрожающе наклонился над блюдцем с ягодами земляники, словно кровавые капли поблескивавшей в алебастровых волнах взбитой сметаны. В углу подноса примостился пузатый котелок, из‑под крышки которого веяло бодрящим и безошибочно угадываемым ароматом свежеприготовленного кофе.
Выбрав бокал апельсинового сока, мистер Кетчум осторожно отпил несколько капель и испытующе перекатил их на языке. Цитрусовая кислота восхитительно пощипывала пересохшее небо Он проглотил сок. Если завтрак отравлен, то, без сомнения, мастерски. Рот наполнился голодной слюной. Мистер Кетчум внезапно вспомнил, что до встречи с патрульными собирался остановиться в каком‑нибудь придорожном кафе и перекусить.
Поедая принесенные яства – с опаской, но без нерешительности, – мистер Кетчум пытался определить, что стоит за всей этой роскошью.
Без сомнения, снова деревенский склад мышления. Жители Захарии сожалеют о допущенной ошибке и желают загладить ее. Неубедительно, но что поделать, если дела обстоят именно так. Еда оказалась выше всяких похвал. Следует отдать должное этим новоангличанам – уж что‑что, а готовить они умеют. В Ньюарке обычный завтрак мистера Кетчума составляли горячая булочка и чашка кофе; подобных сегодняшнему он не ел с тех пор, как вырос из детских штанишек.
Он заканчивал третью чашку кофе, когда в коридоре послышались чьи‑то шаги. На губах мистера Кетчума заиграла улыбка: расписание выдержано с точностью до минуты. Он встал.
На пороге камеры появился шеф Шипли.
– Уже позавтракали?
Мистер Кетчум кивнул. Если шеф полиции рассчитывал услышать слова благодарности, его ожидал неприятный сюрприз. Мистер Кетчум надел пиджак.
Шипли не двигался.
– Ну?.. – после минутной паузы произнес мистер Кетчум.
Холодность, которую он попытался придать голосу, прозвучала как‑то неубедительно.
Шеф Шипли бесстрастно наблюдал за ним. У мистера Кетчума сжало горло.
– Могу я узнать?.. – попытался было он.
– Судьи еще нет, – проговорил Шипли.
– Но… – мистер Кетчум не знал, что сказать.
– Зашел сообщить вам. – Шипли повернулся и вышел из камеры.
В груди мистера Кетчума бушевала ярость. Бросив убийственный взгляд на остатки завтрака, он с силой ударил кулаком по собственной ляжке. Невыносимо! Чего они добиваются? Хотят унизить его? Если так, то они преуспели.
Мистер Кетчум подошел к прутьям камеры, осмотрел пустой коридор. Недоброе предчувствие закрадывалось в душу. Проглоченная еда, казалось, свинцовой змеей свернулась в желудке.
В отчаянии он заколотил ладонями по холодным прутьям решетки. Господи! О. Господи!

* * *

Было два часа дня, когда шеф Шипли и пожилой полицейский снова появились перед камерой. Полицейский без слов отпер дверь. Оказавшись в коридоре, мистер Кетчум подождал, надевая пиджак, пока дверь запрут снова.
Нетвердыми шажками он засеменил рядом со своими стражами, даже не взглянув на портрет на стене.
– Куда мы идем? – поинтересовался он.
– Судья болен, – сказал Шипли. – Мы отвезем вас к нему домой, чтобы вы заплатили штраф.
Мистер Кетчум задохнулся от негодования, но спорить не стал. На такой подвиг у него не оставалось сил.
– Хорошо, – послушно согласился он. – Если вы так настаиваете.
– Мы исполняем закон, – проговорил Шипли, глядя прямо перед собой, с лицом бесстрастным, как маска.
Мистер Кетчум поспешил разгладить уголки мстительной ухмылки, появившейся у него на губах. Лучше подождать. Приключение почти закончилось; он заплатит штраф и уберется из этого проклятого города.
Снаружи клубился туман. Морские испарения катились вдоль улицы, словно дым из печной трубы. Мистер Кетчум нахлобучил шляпу и поежился. Сырой воздух, казалось, просачивался сквозь кожу и солью оседал на костях. «Скверный денек», – подумал мистер Кетчум и начал спускаться по лестнице, отыскивая глазами свой «форд».
Пожилой полицейский молча открыл заднюю дверцу патрульной машины, и Шипли жестом пригласил мистера Кетчума вовнутрь.
– А моя машина? – заволновался он.
– Мы вернемся после того, как вас примет судья, – сказал Шипли.
– Я ничего…
Потоптавшись в нерешительности, мистер Кетчум согнулся и протиснулся в патрульную машину, тяжело опускаясь на заднее сиденье. Упругая обивка неприятно холодила ноги. Он подвинулся, когда рядом устроился Шипли.
Пожилой полицейский захлопнул дверцу. По улице снова прокатилось гулкое эхо, напоминающее стук крышки гроба. Толстого ньюаркца передернуло от такого сходства.
Полицейский уселся за руль и повернул ключ зажигания. Закашлявшись, машина пробудилась к жизни. Пока прогревался двигатель, мистер Кетчум шумно, всей грудью вдыхал свежий воздух, наслаждаясь обретенной свободой.
В левое окошко мягкими клубами вползал туман. Если бы не промозглая сырость, создавалось ощущение, что машина стоит в гараже, объятом пожаром. Мистер Кетчум прочистил горло. Рядом на сиденье завозился шеф полиции.
– Холодно, – машинально проговорил мистер Кетчум.
Шеф полиции ничего не ответил.
Машина тронулась с места, вдавив мистера Кетчума в спинку сиденья, круто развернулась и осторожно поползла вдоль затянутой туманом улицы. Сухое шуршание шин по мостовой, ритмичное покачивание дворников, очищающих влажные полукружья на ветровом стекле, успокаивали, наводили на размышления.
Мистер Кетчум посмотрел на часы. Почти три часа дня. Двенадцать часов в этой паршивой Захарии! Он покосился в окно на проносящиеся мимо громады зданий. Из‑за тумана было трудно определить, из чего сложены стены. Он перевел взгляд на свои пухлые ладони, застывшие на коленях, потом уголком глаза глянул на Шипли. Шеф полиции, выпрямившись, замер на сиденье, глядя прямо перед собой. Мистер Кетчум тяжело вздохнул.
На главной улице туман, казалось, начал редеть. Возможно, морской бриз, подумал мистер Кетчум и принялся рассматривать мелькавшие за стеклом здания. Все магазины и офисы были закрыты. С той стороны, где сидел Шипли, глазам открывалась схожая картина.
– Где все жители? – наконец решился он.
– Что?
– Я говорю, где все жители?
– Сидят дома. – Шеф полиции улыбнулся, не разжимая губ.
– Но еще только среда. Когда же они работают? – Удивился мистер Кетчум.
– Сегодня плохой день, и работать не стоит, – ответил Шипли.
Мистер Кетчум покосился на изжелта‑бледное лицо шефа полиции и поспешно отвернулся. Холодное предчувствие мохнатым пауком зашевелилось в желудке. Что же, черт побери, все это значит? В сидении за решеткой приятного мало, однако здесь – в клубах сырого тумана – он чувствовал себя еще хуже.
– Понятно. – Мистер Кетчум не узнал своего срывающегося голоса. – У вас ведь всего шестьдесят семь жителей?
Шипли не отвечал.
– Ск… сколько лет вашему городу? – В тишине он услышал, как хрустнули пальцы шефа полиции.
– Сто пятьдесят, – проговорил Шипли.
– Это много. – Мистер Кетчум с усилием сглотнул. Горло немного саднило. «Ну же, – пронеслось в голове, – успокойся, возьми себя в руки».
– А почему Захария? – слова беспорядочно слетали с языка, отказываясь подчиняться его воле.
– Захария Ной основал наш город, – ответил Шипли.
– Ах, да, да. Картина в участке, наверное…
– Да, – сказал Шипли.
Мистер Кетчум заморгал. Значит, это был Захария Ной. Основатель города, по которому они ехали… квартал за кварталом. Тяжелое сомнение заползло в сердце мистера Кетчума. Свинцовый ком с новой силой оттянул полный желудок.
Почему в таком большом городе всего шестьдесят семь жителей?
Он уже открыл было рот, чтобы спросить, но передумал. Ответ ничего не решал.
– Почему в городе всего… – слова вылетели прежде, чем он успел остановить их. Мистер Кетчум содрогнулся, услышав собственный вопрос.
– Что?
– Ничего, ничего. – Мистер Кетчум испуганно втянул воздух, но больше не мог сдерживаться. Вопрос не давал ему покоя.
– Почему в городе всего шестьдесят семь жителей?
– Остальные уехали, – сказал Шипли.
Мистер Кетчум растерянно заморгал. Ответ оказался неожиданно простым. Продольные складки прорезали его лоб. «Ну, что еще?» – мысленно уколол он свои подозрения. Затерявшаяся на побережье, старинная Захария оказалась малопривлекательной для молодого поколения. Массовая миграция в крупные города была неизбежна.
Толстый ньюаркец откинулся на спинку сиденья. Конечно же. Разве он сам не мечтает убраться из этого промозглого климата? А ведь он всего лишь приезжий.
Его взгляд скользнул вдоль ветрового стекла, задержавшись на необычном предмете; поперек улицы протянулось разноцветное полотнище с жирно выведенной надписью: «СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ ЖАРКОЕ». Праздник, вяло подумал мистер Кетчум. Вероятно, за неделю местные аборигены так одуревают от скуки, что к уик‑энду превращаются в берсерков и несколько дней посвящают обжорству и оргиям.
– А кем был этот Захария? – снова обратился он к Шипли.
– Морским капитаном.
– О?!
– Охотился на китов в южных морях, – шеф полиции снизошел до пояснений.
Неожиданно главная улица кончилась. Машина повернула влево, оказавшись на разбитой проселочной дороге. В окне замелькали ветки густого кустарника. К гудению двигателя, работающего на второй передаче, прибавилось шуршание гравия, брызгами разлетающегося из‑под колес. Гдг же живет их судья, на вершине горы? Ныоаркец насмешливо хмыкнул, вытягивал ноги.
Туман начал разреживатъся. Мистер Кетчум уже различал отдельные деревья, укрытые сероватой дымкой. Машина развернулась; теперь ее нос упирался в океан, сливающийся с бледным ковром тумана внизу. Дорога продолжала петлять, и в ветровом стекле снова возникла вершина холма.
Мистер Кетчум тихо кашлянул.
– Э‑э, дом судьи на вершине? – вежливо поинтересовался он.
– Да. – Шеф полиции даже не взглянул на него.
– Высоковато, – пробормотал мистер Кетчум.
Машина продолжала карабкаться по узкой разбитой колее, поворачиваясь то к океану, то к городу, то к блеклому зданию, примостившемуся на вершине холма. Серая кирпичная кладка, три этажа и невысокие башенки по бокам от главного входа довершали унылую картину. Дом выглядел таким же старым, как и сам город. Машина развернулась. Перед радиатором снова возник затянутый туманом океан.
Мистер Кетчум посмотрел на свои руки. Что это, недостаток освещения или они в самом деле трясутся? Он попытался проглотить ком в горле, но вместо этого закашлялся, не в силах остановиться. «Глупости, – подбодрил он самого себя. – Чего мне бояться?» Он с силой сжал ладони и почему‑то вспомнил о транспаранте на главной улице.
Патрульная машина преодолевала последний подъем перед домом. Мистер Кетчум почувствовал, как участилось его дыхание. «Я не хочу никуда идти», – отчетливо произнес чей‑то голос в его мозгу. Им овладело внезапное желание выбить дверь и убежать. Мускулы напряглись, готовые к действию.
Он закрыл глаза.
«Ради бога, перестань паниковать! – прикрикнул он на себя. – Ничего плохого еще не произошло, и не надо поддаваться воображению. Это современный мир. Все имеет свое объяснение, и каждый имеет свои причины поступать так, а не иначе. Жителей Захарии можно понять: глухой городок, никто не любит приезжих. Своего рода реванш за удаленность от очагов культуры. Все предельно просто…»
Машина остановилась. Шеф полиции открыл дверцу со своей стороны и выбрался наружу. Полицейский за рулем отклонился назад и отпер другую дверцу для мистера Кетчума. Вылезая, тот обнаружил, что отсидел левую ногу: пришлось опереться руками о бок машины.
– Отсидел. – Он с виноватым видом притопнул ногой.
Никто не ответил. Мистер Кетчум посмотрел на дом, прищурился. Кажется, темно‑зеленая портьера в окне слегка колыхнулась? Он испуганно дернулся, почувствовав, что его берут под руку. Шеф полиции молча указал на дом, и все трое двинулись вверх по тропинке.
– Боюсь, э‑э… у меня при себе не очень много наличных, – сказал мистер Кетчум. – Туристические чеки вас устроят?
– Да, – шеф полиции кивнул.
Ступени вели к широкой застекленной двери. Пожилой полицейский потянул шнурок с медной ручкой, и мистер Кетчум услышал, как внутри тонко отозвался колокольчик. Занавески на двери оставались неподвижными.
Немного сбоку внутри угадывались угловатые очертания вешалки для шляп Мистер Кетчум переступил с ноги на ногу: заскрипели доски. Полицейский снова потянул шнурок.
– Может быть… судья очень болен? – вяло предположил мистер Кетчум.
Полицейские даже не посмотрели в его сторону. Снова неприятно напряглись мышцы ног и спины. Он оглянулся украдкой: если побежать, смогут ли они поймать его? Он с отвращением отбросил эту мысль.
«Заплатишь штраф и уедешь, – терпеливо повторил он себе. – Только и беспокойства: заплатишь штраф и уберешься».
Внутри дома послышался шорох. Непроизвольно вздрогнув, мистер Кетчум поднял голову. К двери приближалась высокая женщина.
Щелкнул замок. Стройную фигуру хозяйки дома облегало черное, до щиколоток, платье с белой овальной брошью у горла. Ее смуглое лицо бороздили похожие на нити морщины. Мистер Кетчум машинально сдернул с головы шляпу.
– Входите, – пригласила женщина. Мистер Кетчум шагнул в прихожую.
– Можете оставить шляпу здесь, – женщина указала на вешалку, напоминавшую обугленное костром дерево. Мистер Кетчум осторожно водрузил шляпу на один из почерневших сучьев и замер, глядя на огромный портрет у подножия лестницы. Он раскрыл рот, чтобы спросить, но женщина снова скомандовала:
– Сюда.
Они миновали прихожую. Мистер Кетчум не отрывал взгляда от портрета на стене.
– Кто эта женщина, – спросил он, – рядом с Захарией?
– Его жена, – ответил шеф полиции.
– Но ведь она…
Его голос неожиданно дрогнул, едва не оборвавшись вскриком. Потрясенный, он постарался скрыть свое замешательство, принявшись нарочито громко прокашливаться. Вот это поворот! Он чувствовал себя несколько при стыженным. Неужели… жена Захарии до сих пор жива?
Женщина распахнула очередную дверь.
– Подождите здесь, – проговорила она.
Толстяк ньюаркец шагнул вовнутрь и резко обернулся, услышав, как за спиной защелкнулся замок.
– Эй… – Он подошел к двери и ухватился за ручку. Она не поддавалась.
Мистер Кетчум нахмурился, стараясь не обращать внимания на частые, беспорядочные удары сердца.
– Эй, в чем дело? – Голос отразился от стен пугающе веселым эхом. Обернувшись назад, мистер Кетчум огляделся. Комната была пуста. Квадратная пустая комната…
Он снова повернулся к двери, шевеля губами, словно в поисках подходящих слов.
– Хорошо, – отрывисто прохрипел он, – это очень… – Он с силой налег на ручку. – Хорошо, это очень удачная шутка… – Гнев душил его. – Если только я…
Оскалив зубы, он вихрем обернулся на незнакомый звук.
Ничего не произошло. Комната по‑прежнему была пуста. Он недоумевающе огляделся. Откуда доносится звук? Глухой, похожий на журчание льющейся воды.
– Эй, – машинально повторил он и снова налег на дверь. – Эй! – крик не вмещался в легких. – Перестаньте! Что вы там делаете?
Он переступил на ослабевших ногах. Звук усилился. Тыльной стороной ладони мистер Кетчум вытер лоб и обнаружил, что истекает потом. В комнате становилось жарко.
– Хорошо, хорошо, – пробормотал он. – Удачная шутка, но…
Вместо слов его голос прервали глухие, безнадежные всхлипы. Пошатываясь, он обошед комнату и снова налег на дверь. Пальцы вытянутой руки коснулись стены; мистер Кетчум отдернул руку.
Стена полыхала жаром.
– У‑у! – Он недоверчиво посмотрел на обожженные пальцы.
Невероятно! Это просто глупая шутка. Нелепая деревенская шалость. Игра великовозрастных идиотов.
– Окей, – закричал он. – Это забавно, очень забавно! А теперь выпустите меня отсюда, иначе у вас буду) крупные неприятности!
С поднятыми кулаками он бросился на дверь. Пнул ее.
Тем временем комната постепенно накалялась. Воздух обжигал не хуже раскаленной…
Мистер Кетчум застыл на месте. Нижняя челюсть бессильно отвисла…
Все эти вопросы, которые ему задавали. Плохо подогнанная униформа на полицейских и роскошный завтрак в тюрьме. Пустынные улицы и индейская смуглость обитателей города. Выражение их глаз, когда они смотрели на него. И эта женщина на картине, жена Захарии Ноя – индианка со сточенными до десен зубами. В памяти снова всплыло красочное полотнище, натянутое поперек пустой улицы:

СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ ЖАРКОЕ.

Мистер Кетчум взвизгнул и с новой силой обрушился на дверь. Его грузное тело сотрясали рыдания, слезы сжимали горло.
– Выпустите! Выпустите меня! ВЫПУСТИТЕ… МЕНЯ!
Ужac положения заключался в том, что он просто не мог верить в реальность происходящего.

8
Феномен исчезновения

Это была не последняя война. И не война, которая покончит с войнами вообще. Ее звали Войной за Американскую Мечту. На эту идею как‑то наткнулся сам генерал Карпентер и с тех пор только о ней и трубил.
Генералы делятся на вояк (такие нужны в армии), политиков (они правят) и специалистов по общественному мнению (без них нельзя вести войну). Генерал Карпентер был гениальным руководителем общественного мнения. Сама Прямота и само Простодушие, он руководствовался идеалами столь же высокими и общепонятными, как девиз на монете. Именно он представлялся Америке армией и правительством, щитом и мечом нации. Его идеалом была Американская Мечта.
— Мы сражаемся не ради денег, не ради могущества, не ради господства над миром, — заявил генерал Карпентер на обеде в Объединении Печати.
— Мы сражаемся лишь ради воплощения Американской Мечты, — провозгласил он на заседании конгресса 162‑го созыва.
— Мы стремимся не к агрессии и не к порабощению народов, — изрек он на ежегодном обеде в честь выпускников военной академии.
— Мы сражаемся за дух цивилизации, — сообщил он сан‑францисскому Клубу Пионеров.
— Мы воюем за идеалы цивилизации, за культуру, за поэзию, за Непреходящие Ценности, — сказал он на празднике чикагских биржевиков‑хлеботорговцев. — Мы сражаемся не за себя, а за наши мечты, за Лучшее в Жизни, что не должно исчезнуть с лица земли.
Итак, Америка воевала. Генерал Карпентер потребовал сто миллионов человек. И сто миллионов человек были призваны в армию. Генерал потребовал десять тысяч водородных бомб. И десять тысяч водородных бомб были сброшены на голову противника. Противник тоже сбросил на Америку десять тысяч водородных бомб и уничтожил почти все ее города.
— Что ж, уйдем от этих варваров под землю! — заявил генерал Карпентер. — Дайте мне тысячу специалистов по саперному делу!
И под грудами щебня появились подземные города.
— Мы должны стать нацией специалистов, — заявил генерал Карпентер перед Национальной Ассоциацией Американских Университетов. — Каждый мужчина и каждая женщина, каждый из нас должен стать прежде всего закаленным и отточенным орудием для своего дела.
Дайте мне пятьсот медицинских экспертов, триста регулировщиков уличного движения, двести специалистов по кондиционированию воздуха, сто — по управлению городским хозяйством, тысячу начальников отделений связи, семьсот специалистов по кадрам…
— Наша мечта, — сказал генерал Карпентер на завтраке, данном Держателями Контрольных Пакетов на Уолл‑стрите, — не уступает мечте прославленных афинских греков и благородных римских… э‑э… римлян. Это мечта об Истинных Ценностях в Жизни. Музыка. Искусство. Поэзия. Культура. Деньги лишь средство в борьбе за нашу мечту.
Уолл‑стрит аплодировал. Генерал Карпентер запросил сто пятьдесят миллиардов долларов, полторы тысячи честолюбивых людей, три тысячи специалистов по минералогии, петрографии, поточному производству, химической войне и научной организации воздушного транспорта. Страна дала ему все это. Генералу Карпентеру стоило только нажать кнопку, и любой специалист был к его услугам.

В марте 2112 года война достигла своей кульминационной точки, и именно в это время решилась судьба Американской Мечты. Это произошло не на одном из семи фронтов, не в штабах и не в столицах, а в палате‑Т армейского госпиталя, находившегося на глубине трехсот футов под тем, что когда‑то называлось городом Сент‑Олбанс в штате Нью‑Йорк.
Палата‑Т была загадкой Сент‑Олбанса. Как и во многих других армейских госпиталях, в Сент‑Олбансе имелись особые палаты для однотипных больных. В одной находились все раненые, у которых была ампутирована правая рука, в другой — все, у которых была ампутирована левая.
Повреждение черепа и ранения брюшной полости, ожоги просто и ожоги радиоактивные — для всего было свое место. Военно‑медицинская служба разработала девятнадцать классов решений, которые включали все возможные разновидности повреждений и заболеваний, как душевных, так и телесных. Они обозначались буквами от А до S. Но каково же было назначение палаты‑Т?
Этого не знал никто. Туда не допускали посетителей, оттуда не выпускали больных. Входили и выходили только врачи. Растерянный вид их заставлял строить самые дикие предположения, но выведать у них что бы то ни было не удавалось никому.
Уборщица утверждала, что она как‑то наводила там чистоту, но в палате никого не было. Ни души. Только две дюжины коек, и больше ничего. А на койках хоть кто‑нибудь спит? Да. Некоторые постели смяты. А есть еще какие‑нибудь признаки, что палатой кто‑то пользуется? Ну, как же! Личные вещи на столиках и все такое. Только пыли на них порядком — как будто их давно уж никто и в руки не брал.
Общественное мнение склонилось к тому, что это палата для призраков.
Но один санитар сообщил, что ночью из закрытой палаты доносилось пение. Какое пение? Похоже, что на иностранном языке. На каком? Этого санитар сдавать не мог. Некоторые слова звучали вроде… ну, вот так: «Гады в ямы с их гитар…»
Общественное мнение склонилось к выводу, что это палата для иностранцев. Для шпионов.
Сент‑Олбанс включил в дело кухонную службу и установил наблюдение за подносами с едой. Двадцать четыре подноса следовали в палату‑Т три раза в день. Двадцать четыре возвращались оттуда. Иногда пустые. Чаще всего нетронутые.
Общественное мнение поднатужилось и пришло к решению, что палата‑Т — сплошная липа. Что это просто неофициальный клуб для пройдох и комбинаторов, которые устраивают там попойки. Вот тебе и «гады в ямы с их гитар…»!
По части сплетен госпиталь не уступит дамскому рукодельному кружку в маленьком городе, а больные легко раздражаются из‑за любой мелочи. Потребовалось всего три месяца, чтобы праздные догадки сменились возмущением. Еще в январе 2112 года Сент‑Олбанс был вполне благополучным госпиталем. А в марте психиатры уже забили тревогу. Снизился процент выздоровлений. Появились случаи симуляции. Участились мелкие нарушения распорядка.
Перетрясли персонал. Не помогло. Волнение из‑за палаты‑Т грозило перейти в мятеж. Еще одна чистка, еще одна, но волнения не прекращались.
Наконец по официальным каналам слухи дошли до генерала Карпентера.
— В нашей битве за Американскую Мечту, — сказал он, — мы не имеем права забывать тех, кто проливал за нас кровь. Подать сюда эксперта по госпитальному делу.
Эксперт не смог исправить положение в Сент‑Олбансе. Генерал Карпентер прочитал рапорт и разжаловал его автора.
— Сострадание, — сказал генерал Карпентер, — первая заповедь цивилизации. Подать мне Главного медика.
Но и Главный медик не смог потушить гнев Сент‑Олбанса, а посему генерал Карпентер разжаловал и его. Но на этот раз в рапорте была упомянута палата‑Т.
— Подать мне специалиста по той области, которая касается палаты‑Т, — приказал генерал Карпентер.
Сент‑Олбанс прислал врача — это был капитан Эдсель Диммок, коренастый молодой человек, почти лысый, окончивший медицинский факультет всего лишь три года назад, но зарекомендовавший себя отличным специалистом по психотерапии. Генерал Карпентер питал слабость к экспертам. Диммок ему понравился. Диммок обожал генерала как защитника культуры, которой сам он, будучи чересчур узким специалистом, не мог вкусить сейчас, но собирался насладиться ею, как только война будет выиграна.
— Так вот, Диммок, — начал генерал, — каждый из нас ныне прежде всего закаленный и отточенный инструмент. Вы знаете наш девиз: «Свое дело для каждого, и каждый для своего дела». Кто‑то там не при своем деле в палате‑Т, и мы его оттуда выкинем. А теперь скажите‑ка, что же это такое — палата‑Т?
Диммок, заикаясь и мямля, кое‑как объяснил, что это палата для особых заболеваний, вызванных током.
— Значит, там у вас содержатся пациенты?
— Да, сэр. Десять женщин и четырнадцать мужчин.
Карпентер помахал пачкой рапортов.
— А вот здесь заявление пациентов Сент‑Олбанса о том, что в палате‑Т никого нет.
Диммок был ошарашен.
— Это ложь! — заверил он генерала.
— Ладно, Диммок. Значит, у вас там двадцать четыре человека. Их дело
— поправляться. Ваше дело — лечить. Какого же черта весь госпиталь ходит ходуном?
— В‑видите ли, сэр… Очевидно, потому, что мы держим палату‑Т под замком.
— Почему?
— Чтобы удержать там пациентов, генерал.
— Удержать? Как это понять? Они что, пытаются сбежать? Буйные, что ли?
— Никак нет, сэр. Не буйные.
— Диммок, мне не нравится ваше поведение. Вы все хитрите и ловчите. И вот что мне еще не нравится. Эта самая классификация. При чем тут Т? Я справился в медицинском управлении — в их классификации никакого Т не существует. Что это еще за петрушка?
— Д‑да, сэр… Мы сами ввели этот индекс. Они… Тут… особый случай, сэр. Мы не знаем, что делать с этими больными. Мы не хотели огласки, пока не найдем способа лечения. Но тут совсем новая область, генерал. Новая! — Здесь специалист взял в Диммоке верх над дисциплинированным служакой. — Это сенсационно! Это войдет в историю медицины! Этого еще никто, черт возьми, не видел!
— Чего этого, Диммок? Точнее!
— Слушаюсь, сэр. Это бывает после шока. Полнейшее безразличие к раздражителям. Дыхание чуть заметно. Пульс слабый.
— Подумаешь! Я видел такое тысячи раз, — проворчал генерал Карпентер.
— Что тут необычного?
— Да, сэр, пока все подходит под разряд Q или R. Но тут одна особенность. Они не едят и не спят.
— Совсем?
— Некоторые совсем.
— Почему же они не умирают?
— Вот этого мы и не знаем. Метаболический цикл нарушен, но отсутствует только его анаболический план. Катаболический продолжается. Иными словами, сэр, они выделяют отходы пищеварения, но не принимают ничего внутрь. Они изгоняют из организма токсины и восстанавливают изношенные ткани, но все это без еды и сна. Как — один бог знает!
— Значит, потому вы и запираете их? Значит… Вы полагаете, что они таскают еду и ухитряются вздремнуть где‑то на стороне?
— Н‑нет, сэр. — Диммок был явно смущен. — Я не знаю, как объяснить вам это. Я… Мы запираем их, потому что тут какая‑то тайна. Они… Ну, в общем, они исчезают.
— Чего‑чего?..
— Исчезают, сэр. Пропадают. Прямо на глазах.
— Что за бред!
— Но это так, сэр. Смотришь, сидят на койках или стоят поблизости. Проходит какая‑то минута — и их уже нет. Иногда в палате‑Т их две дюжины. Иногда — ни одного. То исчезают, то появляются — ни с того ни с сего. Поэтому‑то мы и держим палату под замком, генерал. За всю историю военной медицины такого еще не бывало. Мы не знаем, как быть.
— А ну, подать мне троих таких пациентов, — приказал генерал Карпентер.

Натан Райли съел хлеб, поджаренный на французский манер, с парой яиц по‑бенедиктински, запил все это двумя квартами коричневого пива, закурил сигару «Джон Дрю», благопристойно рыгнул и встал из‑за стола. Он дружески кивнул Джиму Корбетту Джентльмену, который прервал беседу с Джимом Брэди Алмазом, чтобы перехватить его на полпути.
— Кто, по‑твоему, возьмет в этом году приз, Нат? — спросил Джим Джентльмен.
— Доджерсы, — ответил Натан Райли.
— А что они могут выставить?
— У них есть «Подделка», «Фурилло» и «Кампанелла». Вот они и возьмут приз в этом году, Джим. Тринадцатого сентября. Запиши. Увидишь, ошибся ли я.
— Ну, ты никогда не ошибаешься, Нат, — сказал Корбетт.
Райли улыбнулся, расплатился, фланирующей походкой вышел на улицу и взял экипаж возле Мэдисон‑сквер гарден. На углу 50‑й улицы и 8‑й авеню он поднялся в маклерскую контору, находящуюся над мастерской радиоприемников. Букмекер взглянул на него, достал конверт и отсчитал пятнадцать тысяч долларов.
— Рокки Марчиано техническим нокаутом положил Роланда Ла Старца в одиннадцатом раунде. И как это вы угадываете, Нат?
— Тем и живу, — улыбнулся Райли. — На результаты выборов ставки принимаете?
— Эйзенхауэр — двенадцать к пяти. Стивенсон…
— Ну, Эдлай не в счет, — и Райли положил на стойку двенадцать тысяч долларов. — Ставлю на Айка.
Он покинул маклерскую контору и направился в свои апартаменты в отеле «Уолдорф», где его уже нетерпеливо поджидал высокий и стройный молодой человек.
— Ах да! Вы ведь Форд? Гарольд Форд?
— Генри Форд, мистер Райли.
— И вы хотели бы, чтобы я финансировал производство машины в вашей велосипедной мастерской. Как, бишь, она называется?
— Я назвал ее имсомобиль, мистер Райли.
— Хм‑м… Не сказал бы, что название мне очень нравится. А почему бы не назвать ее «автомобиль»?
— Чудесное предложение, мистер Райли. Я так и сделаю.
— Вы мне нравитесь, Генри. Вы молоды, энергичны, сообразительны. Я верю в ваше будущее и в ваш автомобиль. Вкладываю двести тысяч долларов.
Райли выписал чек и проводил Генри Форда к выходу. Потом посмотрел на часы и неожиданно почувствовал, что его потянуло обратно, захотелось взглянуть, как там и что. Он прошел в спальню, разделся, потом натянул серую рубашку и серые широкие брюки. На кармане рубашки виднелись большие синие буквы: «Госп. США».
Он закрыл дверь спальни и исчез.
Объявился он уже в палате‑Т Сент‑Олбанского госпиталя. И не успел перевести дух, как его схватили три пары рук. Шприц ввел ему в кровь полтора кубика тиоморфата натрия.
— Один есть, — сказал кто‑то.
— Не уходи, — откликнулся другой. — Генерал Карпентер сказал, что ему нужны трое.

После того как Марк Юний Брут покинул ее ложе, Лела Мэчен хлопнула в ладоши. В покой вошли рабыни. Она приняла ванну, оделась, надушилась и позавтракала смирненскими фигами, розовыми апельсинами и графином «Лакрима Кристи». Потом закурила сигарету и приказала подать носилки.
У ворот дома, как обычно, толпились полчища обожателей из Двадцатого легиона. Два центуриона оттолкнули носильщиков от ручек носилок и понесли ее на своих широких плечах. Лела Мэчен улыбалась. Какой‑то юноша в синем, как сапфир, плаще пробился сквозь толпу и подбежал к ней. В руке его сверкнул нож. Лела собралась с духом, чтобы мужественно встретить смерть.
— Лела! — воскликнул он. — Повелительница!
И полоснул по своей левой руке ножом так, что алая кровь обагрила одежды Лелы.
— Кровь моя — вот все, что я могу тебе отдать! — воскликнул он.
Лела мягко коснулась его лба.
— Глупый мальчик, — проворковала она. — Ну, зачем же так?
— Из любви к тебе, моя госпожа!
— Тебя пустят сегодня ко мне, — прошептала Лела. Он смотрел на нее так, что она засмеялась. — Я обещаю. Как тебя зовут, красавчик?
— Бен Гур.
— Сегодня в девять, Бен Гур.
Носилки двинулись дальше. Мимо форума как раз проходил Юлий Цезарь, занятый жарким спором с Марком Антонием. Увидев ее носилки, он сделал резкий знак центурионам, которые немедленно остановились. Цезарь откинул занавески и взглянул на Лелу. Лицо Цезаря передернулось.
— Ну почему? — хрипло спросил он. — Я просил, умолял, подкупал, плакал — и никакого снисхождения. Почему, Лела? Ну почему?
— Помнишь ли ты Боадицею? — промурлыкала Лела.
— Боадицею? Королеву бриттов? Боже милостивый, Лела, какое она имеет отношение к налей любви? Я не любил ее. Я только разбил ее в сражении.
— И убил ее, Цезарь.
— Она же отравилась, Лела.
— Это была моя мать, Цезарь! Убийца! Ты будешь наказан. Берегись мартовских ид, Цезарь!
Цезарь в ужасе отпрянул. Толпа поклонников, окружавшая Лелу, одобрительно загудела. Осыпаемая дождем розовых лепестков и фиалок на всем пути, она проследовала от форума к храму Весты.
Перед алтарем она преклонила колени, вознесла молитву, бросила крупинку ладана в пламя на алтаре и скинула одежды. Она оглядела свое прекрасное тело, отражающееся в серебряном зеркале, и вдруг почувствовала мимолетный приступ ностальгии. Лела надела серую блузу и серые брюки. На кармане блузы виднелись буквы: «Госп. США».
Она еще раз улыбнулась алтарю и исчезла.
Появилась она в палате‑Т армейского госпиталя, где ей тут же вкатили полтора кубика тиоморфата натрия.
— Вот и вторая, — сказал кто‑то.
— Надо еще одного.

Джордж Хэнмер сделал драматическую паузу и скользнул взглядом по скамьям оппозиции, по спикеру, по серебряному молотку на бархатной подушке перед спикером. Весь парламент, загипнотизированный страстной речью Хэнмера, затаив дыхание ожидал его дальнейших слов.
— Мне больше нечего добавить, — произнес, наконец, Хэнмер. Голос его дрогнул. Лицо было бледным и суровым. — Я буду сражаться за этот билль в городах, в полях и деревнях. Я буду сражаться за этот билль до смерти, а если бог допустит, то и после смерти. Вызов это или мольба, пусть решает совесть благородных джентльменов, но в одном я решителен и непреклонен: Суэцкий канал должен принадлежать Англии.
Хэнмер уселся. Овация! Под гул одобрения он протиснулся в кулуары, где Гладстон, Каннинг и Пит останавливали его, чтобы пожать ему руку. Лорд Пальмерстон холодно взглянул на Хэнмера, но Пэма оттолкнул подковылявший Дизраэли — этот был сплошной энтузиазм, сплошной восторг.
— Мы завтракаем в Тэттерсоле, — сказал Диззи. — Машина ждет внизу.
Леди Биконсфильд сидела в своем «роллс‑ройсе» возле парламента. Она приколола к лацкану Дизраэли первоцвет и одобрительно потрепала Хэнмера по щеке.
— Вы, Джорджи, проделали большой путь с тех пор, как были школяром, которому нравилось задирать Диззи.
Хэнмер рассмеялся. Диззи запел «Гаудеамус игитур», и Хэнмер подхватил этот древний гимн школяров. Распевая его, они подъехали к Тэттерсолу. Здесь Диззи заказал пиво и жареные ребрышки, тогда как Хэнмер поднялся в клуб переодеться.
Почему‑то вдруг он почувствовал тягу вернуться, взглянуть на все в последний раз. Возможно, потому, что ему не хотелось окончательно порывать с прошлым. Он снял сюртук, нанковый жилет, крапчатые брюки, лоснящиеся ботфорты и шелковое белье. Затем надел серую рубашку, серые брюки и исчез.
Объявился он в палате‑Т Сент‑Олбанского госпиталя, где тут же получил свои полтора кубика тиоморфата натрия.
— Вот и третий, — сказал кто‑то.
— Давай их к Карпентеру.

И вот они в штабе генерала Карпентера — рядовой первого класса Натан Райли, мастер‑сержант Лела Мэчен и капрал второго класса Джордж Хэнмер. Все трое в серой госпитальной одежде, оглушенные изрядной дозой усыпляющего.
В помещении не было посторонних. Здесь находились эксперты из общевойсковой разведки, контрразведки, службы безопасности и центрального разведывательного управления. Увидев безжалостно‑стальные лица этой братии, поджидавшей пациентов и его самого, капитан Эдсель Диммок вздрогнул. Генерал Карпентер мрачно усмехнулся.
— А вы что думали, так мы и клюнем на эту сказочку об исчезновениях, а, Диммок?
— В‑виноват, сэр?
— Я ведь тоже специалист своего дела, Диммок. И раскусил вас. Война идет плохо. Очень плохо. Где‑то к противнику просачивается информация. И вся эта Сент‑Олбанская история говорит не в вашу пользу.
— Но они действительно исчезают, сэр. Я…
— Вот мои специалисты и хотят поговорить с вами и вашими пациентами насчет этих исчезновений. И начнут они с вас, Диммок.
Специалисты взялись за Диммока, пустив в ход эффективные средства ослабления психического сопротивления и устройства, выключающие волю. Были испробованы все известные в литературе реакции на искренность и все виды физического и психического давления. Отчаянно вопящий Диммок был трижды сломлен, хотя и ломать‑то, собственно, было нечего.
— Пусть отдышится, — сказал Карпентер. — Переходите к пациентам.
Специалисты замялись: ведь эти клиенты были больны.
— О господи, давайте не миндальничать! — вскипел Карпентер. — Мы ведем войну за цивилизацию и защищаем наши идеалы. За дело!
Специалисты из общевойсковой разведки, контрразведки, службы безопасности и центрального разведывательного управления взялись за дело. И в ту же минуту рядовой первого класса Натан Райли, мастер‑сержант Лела Мэчен и капрал второго класса Джордж Хэнмер исчезли. Вот только‑только они сидели на стульях, отданные во власть насилия. А в следующее мгновение их уже не стало.
Специалисты ахнули. Генерал Карпентер подошел к Диммоку.
— Капитан Диммок, приношу свои извинения. Полковник Диммок, вы повышены в чине за открытие чрезвычайной важности!.. Только какого черта все это значит? Нет, сначала нам надо проверить самих себя!
И Карпентер щелкнул переключателем селектора.
— Подать мне эксперта по шокам и психиатра.
Экспертов вкратце познакомили с сутью дела. Обследовав свидетелей, они вынесли заключение.
— Вы все перенесли шок средней степени, — сказал специалист по шокам.
— Нервное расстройство, вызванное военной обстановкой.
— Так вы считаете, что на самом деле они не исчезли? Что мы этого не видели?
Специалист по шокам покачал головой и взглянул на психиатра, который тоже покачал головой.
— Массовая галлюцинация, — сказал психиатр.
В этот момент рядовой первого класса Райли, мастер‑сержант Мэчен и капрал второго класса Хэнмер появились вновь. Только что они были массовой галлюцинацией, и вот, пожалуйста, — сидят себе на своих стульях.
— Усыпите их снова, Диммок! — закричал Карпентер. — Впрысните им целый галлон, — он щелкнул переключателем селектора. — Подать мне всех специалистов, какие только у нас имеются.
Тридцать семь экспертов, каждый — закаленное и отточенное орудие, изучили пребывающие в бессознательном состоянии «случаи исчезновения» и три часа обсуждали этот феномен. Факты гласили только одно. Это новый фантастический синдром, возникший на основе нового фантастического страха, вызванного войной. Каждому действию соответствует равное, противоположно направленное противодействие. Так и подписали. На том и сошлись.
Видимо, пациенты вынуждены время от времени возвращаться в то место, откуда исчезают, иначе они не стали бы объявляться в палате‑Т или здесь, в штабе генерала Карпентера.
Видимо, пациенты принимают пищу и спят там, где они бывают, поскольку в палате‑Т ни того ни другого не делают.
— Одна небольшая деталь, — заметил полковник Диммок. — В палату‑Т они возвращаются все реже. Раньше они исчезали и появлялись каждый день. Теперь многие отсутствуют неделями или не возвращаются вовсе.
— Это неважно, — сказал Карпентер. — Важно другое: куда они исчезают?
— И не попадают ли за вражеские линии? — спросил кто‑то. — Вот по каким каналам может утекать информация!
— Я хочу, чтобы разведка установила, — щелкнул переключателем Карпентер, — столкнулся ли противник с подобными случаями исчезновения и появления людей в своих лагерях для военнопленных. Ведь там могут быть и наши больные из палаты‑Т.
— Они просто отправляются к себе домой, — высказался полковник Диммок.
— Я хочу, чтобы служба безопасности проверила это, — приказал Карпентер. — Выяснить обстоятельства домашней жизни и все связи каждого из этих двадцати четырех исчезающих больных. А теперь… относительно наших дальнейших действий в палате‑Т. У полковника Диммока имеется план.
— Мы ставим в палате‑Т шесть дополнительных коек, — изложил свой план Эдсель Диммок. — И помещаем туда шесть наших специалистов, чтобы они вели наблюдение.
— Вот что, господа, — резюмировал Карпентер. — Это величайшее потенциальное оружие в истории войн. Представьте‑ка себе телепортацию армии за вражеские линии! Мы можем выиграть войну за Американскую Мечту в один день, если овладеем секретом этих помраченных умов. И мы должны им овладеть!
Специалисты лезли из кожи, разведка добывала сведения, служба безопасности вела тщательную проверку. Шесть закаленных и отточенных орудий, разместившись в палате‑Т Сент‑Олбанского госпиталя, все ближе и ближе знакомились с исчезающими пациентами, которые все реже и реже появлялись там. Напряжение возрастало.
Служба безопасности сообщила, что ни одного случая необычного появления людей на территории Америки за последний год не наблюдалось. Разведка сообщила, что не замечено, чтобы противник сталкивался с аналогичными осложнениями у своих больных.
Карпентер кипел.
— Совсем новая область. И у нас нет в этой области специалистов. Нам нужны новые орудия. — Он щелкнул переключателем. — Подать мне университет!
Ему дали Йельский университет.
— Мне нужны специалисты по парапсихологии. Подготовьте их, — приказал Карпентер.
И в университете тут же ввели три обязательных курса — по Чудотворству, Сверхчувственному восприятию и Телекинезу.
Первый просвет забрезжил, когда одному эксперту из палаты‑Т потребовалась помощь другого эксперта. И не кого‑нибудь, а гранильщика.
— За каким чертом? — поинтересовался Карпентер.
— Он поймал обрывок разговора о драгоценном камне, — пояснил полковник Диммок. — И не может сам разобраться. Он же специалист по кадрам.
— А иначе и быть не может, — одобрительно заметил Карпентер. — Свое дело для каждого, и каждый для своего дела. — Он щелкнул переключателем. — Подать мне гранильщика.
Специалист по гранильному делу получил увольнительную из арсенала и явился к генералу, где его попросили уточнить, что это за алмаз «Джим Брэди». Сделать этого он не смог.
— Попробуем с другого бока, — сказал Карпентер и щелкнул переключателем. — Подать мне семантика.
Семантик покинул свой стол в департаменте Военной пропаганды, но так и не понял, что стоит за словами «Джим Брэди». Для него это было просто имя. Не больше. И он предложил обратиться к специалисту по генеалогии.
Специалист по генеалогии получил на один день освобождение от службы в Комитете по неамериканским предкам, но ничего не смог сказать о Джиме Брэди, кроме того, что это имя было распространено широко в Америке лет пятьсот назад, и, в свою очередь, предложил обратиться к археологу.
Археолог был извлечен из Картографической службы Частей вторжения и тут же установил, что это за Джим Брэди Алмаз. Им оказалось историческое лицо, известное в городе Малый‑Старый‑Нью‑Йорк в период между губернатором Питером Стивесантом и губернатором Фьорелло Ла Гардиа.
— Господи! — изумился Карпентер. — Столько веков назад! Откуда этот Натан Райли такое выкопал? Вот что, подключитесь‑ка к экспертам в палате‑Т.
Археолог довел дело до конца, проверил свои данные и представил отчет. Карпентер прочитал его и тут же устроил экстренное совещание всех своих специалистов.
— Господа, — объявил он, — палата‑Т — это нечто большее, нежели телепортация. Шоковые больные проделывают нечто более невероятное… более внушительное. Они перемещаются во времени.
Все растерянно зашушукались. Карпентер энергично кивнул.
— Да, да, господа. Это путешествие во времени. И прежде чем я буду продолжать, просмотрите вот эти отчеты.
Все участники совещания уткнулись в размноженные для них материалы. Рядовой первого класса Натан Райли… исчезает в Нью‑Йорк начала ХХ века; мастер сержант Лела Мэчен… отправляется в Рим первого века нашей эры; капрал второго класса Джордж Хэнмер… путешествует в Англию XIX века. И остальные из двадцати четырех пациентов, спасаясь от безумия и ужасов современной войны, скрываются из XXII века в Венецию дожей, на Ямайку времен пиратов, в Китай династии Ханей, в Норвегию Эрика Рыжеволосого, в самые разные места земного шара и самые разные века.
— Мне нет нужды указывать на колоссальное значение этого открытия, — продолжал генерал Карпентер. — Представьте, как это скажется на ходе войны, если мы сможем посылать армию на неделю или год назад. Мы сможем выиграть войну до ее начала. Мы сможем защитить от варварства нашу Мечту… поэзию и красоту и замечательную культуру Америки… даже не подвергая их опасности.
Присутствующие попытались представить себе победоносное сражение, выигранное еще до его начала.
— Положение осложняется тем, что эти люди из палаты‑Т невменяемы. Они могут знать, но могут и не знать, как они все это проделывают, беда только в том, что они не в состоянии войти в общение с экспертами, которые могли бы овладеть методом этого чуда. Придется искать ключ самим. Эти люди не могут нам помочь.
Закаленные и отточенные орудия беспомощно переглянулись.
— Нам нужны эксперты, — сказал генерал Карпентер.
Присутствующие облегченно вздохнули, обретя под ногами привычную почву.
— Нам нужен специалист по церебральной механике, кибернетик, психоневропатолог, анатом, археолог и перворазрядный историк. Они отправятся в эту палату и не выйдут оттуда, пока не сделают свое дело: пока не разберутся в технике путешествия во времени.
Первую пятерку экспертов легко удалось раздобыть в разных военных департаментах. Вся Америка была сплошным набором закаленных и отточенных специалистов. Труднее оказалось найти перворазрядного историка. Наконец федеральная каторжная тюрьма, также работающая для нужд армии, выявила доктора Брэдли Скрима, приговоренного к двадцати годам каторжных работ. Доктор Скрим, довольно язвительный и колючий субъект, руководил кафедрой истории философии в Западном университете, пока не выложил все, что он думает о войне за Американскую Мечту. За это он и получил свои двадцать лет.
Скрим был настроен все так же вызывающе, но его удалось втянуть в игру, заинтриговав проблемой палаты‑Т.
— Но я же не эксперт, — огрызнулся он. — В этой невежественной стране сплошных экспертов я последняя стрекоза среди полчищ муравьев…
Карпентер щелкнул переключателем.
— Энтомолога!
— Ни к чему. Я объясню. Вы — гнездо муравьев — работаете, трудитесь и специализируетесь. А для чего?
— Чтобы сохранить Американскую Мечту, — с жаром ответил Карпентер. — Мы воюем за поэзию, культуру, образование и Непреходящие Ценности.
— Словом, за то, чтобы сохранить меня, — сказал Скрим. — Ведь этому я посвятил всю свою жизнь. А что вы сделали со мной? Бросили в тюрьму.
— Вас обвинили в симпатиях к противнику, в антивоенных настроениях.
— Меня обвинили в том, что я верю в Американскую Мечту. Говоря иными словами, в том, что у меня своя голова на плечах.
Таким же неуживчивым Скрим оставался и в палате‑Т. Он провел там ночь, насладился трехразовым хорошим питанием, прочитал все отчеты, затем отшвырнул их и начал кричать, чтобы его выпустили.
— Свое дело для каждого, и каждый для своего дела, — сказал ему полковник Диммок. — Вы не выйдете, пока не докопаетесь до секрета путешествия во времени.
— Никакого здесь секрета для меня нет.
— Они путешествуют во времени?
— И да, и нет.
— Ответ должен быть только однозначным. Вы уклоняетесь от…
— Вот что, — устало прервал его Скрим, — вы специалист в какой области?
— Психотерапия.
— Тогда вы ни черта не поймете в том, что я скажу. Это же философская проблема. Я заявляю, что здесь нет секрета, которым могла бы воспользоваться армия. И вообще им не может воспользоваться какая‑либо группа. Этим секретом может овладеть только личность.
— Я вас не понимаю.
— А я и не надеялся, что поймете. Отведите меня к Карпентеру.
Скрима отвели к генералу, и он злорадно усмехнулся в лицо Карпентеру
— рыжий дьявол, тощий от недоедания.
— Мне нужно десять минут, — сказал Скрим. — Можете вы на это время оторваться от вашего ящика с инструментами?
Карпентер кивнул.
— Так вот, слушайте внимательно. Сейчас я дам вам ключи от чего‑то столь грандиозного, необычайного и нового, что вам понадобится вся ваша смекалка!
Карпентер выжидающе взглянул на него.
— Натан Райли уходил в начало двадцатого века. Там он жил своей излюбленной мечтой. Он игрок высокого полета. Он зашибает деньги, делая ставки на то, что ему известно заранее. Он ставит на то, что на выборах пройдет Эйзенхауэр. Он ставит на то, что профессиональный боксер по имени Марчиано побьет Ла Старца. Он вкладывает деньги в автомобильную компанию Генри Форда. Вот они, ключи. Вам это что‑нибудь говорит?
— Без социолога‑аналитика — ничего, — ответил Карпентер и потянулся к переключателю.
— Не беспокойтесь, я объясню. Только вот вам еще несколько ключей. Лела Мэчен, например, скрывается в Римскую империю, где живет как роковая женщина. Каждый мужчина влюблен в нее. Юлий Цезарь, Брут, весь Двадцатый легион, человек по имени Бен Гур. Улавливаете нелепицу?
— Нет.
— Да она еще ко всему курит сигареты.
— Ну и что? — спросил Карпентер, помолчав.
— Продолжаю. Джордж Хэнмер убегает в Англию девятнадцатого века, где он член парламента, друг Гладстона, Каннинга и Дизраэли. Последний везет его в своем «роллс‑ройсе». Вы знаете, что такое «роллс‑ройс»?
— Нет.
— Это марка автомобиля.
— Да?
— Вам все еще непонятно?
— Нет.
Скрим в возбуждении заметался по комнате.
— Карпентер, это открытие куда грандиознее телепортации или путешествия во времени. Это может спасти человечество.
— Что же может быть грандиознее путешествия во времени, Скрим?
— Так вот, Карпентер, слушайте. Эйзенхауэр баллотировался в президенты не ранее середины двадцатого века. Натан Райли не мог одновременно быть другом Джима Брэди Алмаза и в то же время ставить на Эйзенхауэра… Брэди умер за четверть века до того, как Айк стал президентом. Марчиано побил Ла Старца через пятьдесят лет после того, как Генри Форд основал свою автомобильную компанию. Путешествие во времени Натана Райли полно подобных анахронизмов.
Карпентер ошеломленно хлопал глазами.
— Лела Мэчен не могла взять Бен Гура в любовники. Бен Гур никогда не бывал в Риме. Его вообще не было. Это персонаж романа и кинофильма. Она не могла курить. Тогда не было табака. Понятно? Опять анахронизмы. Дизраэли не мог усадить Джорджа Хэнмера в свой «роллс‑ройс», потому что автомобилей при жизни Дизраэли не было.
— Черт знает, что вы говорите! — воскликнул Карпентер. — Выходит, все они врали?
— Нет. Не забывайте, что они не нуждаются во сне. Им не нужна пища. Они не лгут. Они возвращаются вспять во времени по‑настоящему. И там едят и спят.
— Но вы же только что сказали, что их истории несостоятельны. Что они полны анахронизмов.
— Потому что они отправляются в придуманное ими время. Натан Райли имеет свое собственное представление о том, как выглядела Америка начала двадцатого века. Эта картина ошибочна и полна анахронизмов, потому что он не ученый. Но для него она реальна. Он может жить там. Точно так же и с остальными.
Карпентер выпучил глаза.
— Эту концепцию почти невозможно осознать. Эти люди открыли, как превращать мечту в реальность. Они знают, как проникнуть в мир воплотившейся мечты. Они могут жить там. Господи, вот она ваша Американская Мечта, Карпентер. Это чудо, бессмертие, почти божественный акт творения… Этим непременно нужно овладеть. Это необходимо изучить. Об этом надо сказать всему миру.
— И вы можете это сделать, Скрим?
— Нет, не могу. Я историк. Я не творческая натура. И мне это не под силу. Вам нужен поэт… От воплощения мечты на бумаге или холсте, должно быть, не так уж трудно шагнуть к воплощению в действительность.
— Поэт?! Вы это серьезно?
— Конечно, серьезно. А вы знаете, что такое поэт? Вы пять лет вдалбливали нам, что эта война ведется ради спасения поэтов.
— Перестаньте паясничать, Скрим. Я…
— Пошлите в палату‑Т поэта. Он изучит, как они это делают. Только поэту это под силу. Поэт уже наполовину живет в мечте. А уж от него научатся и ваши психологи и анатомы. Они смогут научить нас. Поэт — необходимое звено между больными и вашими специалистами.
— Мне кажется, вы правы, Скрим.
— Тогда не теряйте времени, Карпентер. Пациенты из палаты‑Т все реже и реже возвращаются в этот мир. Мы должны овладеть секретом, пока они не исчезли навсегда. Пошлите в палату‑Т поэта.
Карпентер щелкнул переключателем.
— Найдите мне поэта.
И он все сидел и ждал, ждал, ждал… А Америка лихорадочно перебирала свои двести девяносто миллионов закаленных и отточенных инструментов, эти орудия для защиты Американской Мечты о красоте, поэзии и Истинных Ценностях в Жизни. Сидел и ждал, пока среди них найдут поэта. Ждал, не понимая, почему так затянулось ожидание, не понимая, почему Брэдли Скрим покатывается от хохота над этим последним, воистину роковым исчезновением.