Рассказы – 

Эдмонд Гамильтон
Дети Солнца

Все в старом доме осталось таким же, как и давным‑давно, при деде. Но теперь здесь было пусто — ни людей, ни их голосов.
Хью Келлард прошел в гостиную, где у окна по‑прежнему стоял дедов письменный стол. Окно выходило на север, к береговым утесам Калифорнии. Океанские волны буйствовали среди огромных каменных глыб, а на восток от края обрыва, за дорогой, начинались большие, поросшие лесом холмы, уже одетые в цвета осени. Как и прежде, здесь было пустынно — ни одного человека на многие мили кругом и ни одного здания, кроме этого серого одинокого дома, вот уже сотню лет открытого всем морским ветрам.
Келлард вернулся в холл. На стенах, как и годы назад, висели в узорчатых рамках старые фотографии, которыми дед так дорожил. Келларды. Прадед, и двоюродная прабабка, и все остальные. Никто ни к чему не прикасался — таково было условие дедова завещания. «Сохранять старый дом. Когда‑нибудь кто‑нибудь из семьи вернется сюда».
Старик оказался прав. Один из семьи вернулся — тот, кто странствовал дольше и дальше, чем кто‑либо из землян. Вернулся навсегда…
Но не ошибка ли это? «Нет, — устало подумал Келлард. — Меркурий отбил у меня всякую охоту. Я так решил, и забудем об этом».
Он вышел из дома. Через дорогу, мимо ветхих сараев, потом вверх по травянистому склону, где паслись когда‑то дедовы скакуны. За лугами начинался сосновый лес. Келлард поднимался все выше, с наслаждением вдыхая воздух, насыщенный смолистым ароматом. Этого запаха он не забывал никогда, а однажды встретился с очень похожим, — далеко отсюда, вдали от Земли.
ЗАБУДЬ ЭТО, КЕЛЛАРД
Вокруг теснились деревья, и он шагал по пятнам света и тени. Впереди промелькнул олень; из‑под ног вырвалась перепелка. Келлард помнил: еще выше росли совсем старые сосны — они с дедом поднимались туда когда‑то, старик и мальчик. Давно ли? Келларду было тогда пятнадцать — сейчас тридцать два, значит семнадцать лет назад…
Сосны сохранились — леса давно уже не рубили. Корявые темные гиганты высились на почтительном удалении один от другого, и он опустился на хвою, прислонившись спиной к могучему стволу.
«Странно, — подумал он. — Когда мальчиком я сидел здесь, мечтая о будущем, я не мог предположить, что хоть что‑то останется неизменным. А это дерево так и стояло, когда человек впервые достиг Луны, и Марса, и Венеры, но оно об этом не знает, оно не изменилось от этого».
Келлард сидел долго, вслушиваясь в далекий ропот моря, потом поднялся и двинулся назад. Он вернулся в дом, разогрел еду, поел, вышел и встал в воротах, глядя, как Солнце опускается в обширный, золотой простор Тихого океана. Он думал о маленькой, невидимой отсюда точке около Солнца — о странном, страшном ущелье, где погибли Морзе и Бинетти.
Потом он вернулся в дом и включил свет. Предки внимательно смотрели на него из узорчатых рамок.
— Смотрите, Келларды, — сказал он. — Ваш блудный сын — или правнук — вернулся домой. Вам повезло — знаете ли вы об этом? Ведь в ваше время у людей были надежды, и мечты, и путь в бесконечность — от победы к победе. Но этот путь завершился тупиком, и он всегда вел в тупик, хотя я единственный, кто знает об этом…
Лица предков глядели на него, и он читал упрек в их неподвижных глазах.
На следующее утро он варил кофе, когда вдруг со стороны крыльца послышался стук старомодного дверного кольца. Значит, кого‑то прислали.
Но Келлард не ожидал увидеть того, кто стоял в дверях. На Хофриче не было формы, хотя в Разведке он занимал один из высших постов. Это был крупный мужчина, медлительный в движениях, а его голубые глаза показались бы кроткими каждому, кто не знал его в деле.
— Заходите, — помедлив, произнес Келлард.
Хофрич прошел в гостиную, сел. Некоторое время с любопытством разглядывал старую мебель.
— Давайте поговорим начистоту, — сказал он потом. — Почему вы подали в отставку, Келлард? Из‑за той аварии на Дневной стороне, не так ли?
— Да. Бинетти и Морзе погибли. Я устал от этой работы. Почувствовал, что не смогу больше.
— Но у вас и раньше бывали аварии. Вы и раньше видели, как умирают люди. Вы что‑то скрываете, Келлард.
— Допустим. Но я хочу уйти. Какая вам разница — почему?
— Разница есть, — мрачно проговорил Хофрич. — Я помню вас еще по Академии, Келлард. И не помню никого, кто был бы так помешан на Космосе. Все эти годы вы не менялись. А сейчас изменились.
Келлард не ответил. Он смотрел в окно на длинные волны, разбивающиеся об утесы.
— Что вы видели на Дневной стороне, Келлард?
— А что там можно увидеть? Что еще, кроме вулканов и раскаленных камней? Что, кроме пекла?.. Почитайте мой отчет — там все это есть.
Хофрич смотрел на него бесстрастно, словно судья. И говорил, будто произносил приговор:
— Вы увидели там что‑то еще, Келлард, и хотели скрыть это от нас. Пленку автоматической кинокамеры вы уничтожили, но не знали, что показания радара тоже записываются. Теперь эта запись у нас.
Келларду стало зябко, но он сумел взять себя в руки.
— Радарная запись с Дневной стороны не стоит бумаги, на которой сделана. Радиационные бури, чудовищные помехи. Радар там практически бесполезен.
Хофрич пристально смотрел на него.
— Не совсем так. Анализ записи показал, что вы выходили из корабля после аварии, отошли от него примерно на тысячу ярдов и что там к вам приближались какие‑то неопознанные объекты. Эти всплески записаны слабо, но они записаны. — Он помолчал. — Кого или что вы видели там, Келлард?
Келлард ответил презрительно:
— И кого же я мог встретить на Дневной стороне? Прекрасных дев в прозрачных одеждах? Вы же знаете, там четыреста по Цельсию, практически нет атмосферы, вообще нет ничего, кроме излучения, раскаленных камней и вулканов. Радарная запись! Перестаньте фантазировать. Возвращайтесь к себе в Мохаве и оставьте меня в покое!
Хофрич смотрел на него тем мягким, пытливым взглядом, который показывал, что дружба в данный момент не значит для него ничего, а интересы Разведки — многое. Потом встал.
— Хорошо. Я вернусь на базу. Но вы пойдете со мной.
— Нет, — возразил Келлард. — Я в отставке. Вы не можете мне приказывать.
— Ваша отставка не принята, — холодно произнес Хофрич. — Вы еще в Разведке и подчинены ее дисциплине. Вы будете повиноваться или предстанете перед военным судом.
— Вот как?
— Да, — кивнул Хофрич. — Мне бы этого не хотелось, мы старые друзья. По… Когда один из моих лучших офицеров бежит с переднего края, не объясняя причин, то будь я проклят, если не вырву ответ. То, что вы нашли на Меркурии, Келлард, принадлежит не вам, оно принадлежит нам, и оно у нас будет.
Минуту Келлард молча смотрел на него. Потом произнес тихо:
— Ладно, пусть будет по‑вашему. Я вернусь с вами на базу. Но я рассказал все, добавить мне нечего.
— В таком случае, — сказал Хофрич, — мы отправимся на Дневную сторону, и вы полетите с нами.
Через несколько дней экспериментальный рейдер У‑90, снабженный тройной теплозащитой, стартовал из Мохаве. Келлард молчал. С ними летел биофизик Моргенсон; похоже, он тоже не был с восторге от экспедиции. Остальные трое в экипаже были совсем юны, лет по двадцать. Они смотрели на Хофрича и Келларда как на легендарных героев. Когда У‑90, проникнув глубоко внутрь орбиты Венеры, готовился к маневру сближения с Меркурием, один из этой тройки, навигатор по имени Шэй, решился заговорить с Келлардом.
— Ведь это вы первым высадились на Ганимед, сэр, не правда ли?
Келлард кивнул:
— Да.
— Здорово! — восхитился Шэй. — То есть я имею в виду — быть первым.
— Это было здорово, — безучастно сказал Келлард.
— Может, и я… когда‑нибудь… — начал Шэй, замялся и продолжал: — То есть если звездные двигатели появятся так скоро, как говорят, я тоже смогу стать одним из первых…
— Возможно, — сказал Келлард. — Кто‑то должен быть первым. Звезды ждут нас. Нам нужно лишь полететь и не останавливаться, и звезды будут нашими, как все эти планеты. Нашими во веки веков. Аминь.
Шэй озадаченно взглянул на него, потоптался и вышел. Хофрич спросил:
— Зачем было обижать мальчика?
Келлард пожал плечами:
— А что я такого сказал? Просто повторил то, что сейчас ощущает каждый. Победа над Космосом и все такое.
Он смотрел в иллюминатор, как Меркурий медленно приближается — тонкий белый серп, трудноразличимый рядом с Солнцем. Солнце здесь было чудовищем: окаймленное пламенем, оно заливало пространство своими губительными лучами.
Келларду вспомнилось — в тот раз Бинетти цитировал Блейка: «Стремленье бабочки к огню». Да, это про нас. Три мотылька, летящие в огненную печь, и вернулся один. Вернулся оттуда, а теперь вновь возвращаюсь туда…
Потом печь закрылась черной заслонкой. У‑90 мчался над Ночной стороной планеты, над мрачными скалами и пропастями, никогда не видевшими Солнца, а потом горизонт впереди вспыхнул яростным светом, и они очутились на Дневной стороне.
В старину Меркурий называли «луной Солнца», планетка действительно напоминает Луну: те же безжизненные каменистые равнины, те же гребни и трещины, острые, как клыки, вершины — здесь никогда не было ни дождя, ни ветра, чтобы сгладить их. Но на Луне холодно и тихо, а Дневная сторона Меркурия словно кипит от скрытого в недрах огня. Вулканы изрыгают пепел и лаву, а с неба низвергаются потоки излучения, от которых все вокруг трепещет в мерцающей дымке…
У‑90 снижался. Температура обшивки достигла уже 400°С. А впереди открывалось обширное ущелье, которое Келлард не раз видел в кошмарах.
По другую его сторону приземистые конусы вулканов исходили тучами пепла, и все было точно так же, как когда Келлард в последний раз смотрел в иллюминатор спасательного корабля, пришедшего за ним с Венеры. И все так же лежала на дне ущелья исковерканная развалина, ставшая надгробным памятником Морзе и Бинетти…
Взгляд Келларда скользнул севернее, к груде причудливых каменных глыб. Ладони у него повлажнели. Но, возможно, на этот раз ничего не будет. Разве все обязательно должно повториться?..
— Скафандры готовы? — спросил Хофрич.
Моргенсон кивнул:
— Все три. Теплозащита в полном порядке.
— В случае чего выйдем мы с Келлардом, — сказал Хофрич. — Третий скафандр резервный. А пока будем ждать.
— И сколько же, — язвительно поинтересовался Келлард, — вы собираетесь ждать? Вы же знаете: если теплозащита откажет хоть на минуту, мы изжаримся заживо.
Хофрич холодно взглянул на него.
— Мы будем ждать, пока вы не скажете правду или пока мы сами не увидим ее.
— Смотрите! — крикнул вдруг Моргенсон.
Хофрич повернулся к иллюминатору. Келлард увидел, как среди каменных глыб начинает бить огненный гейзер. Он рос в высоту — медленно, но неуклонно.
— Что это? — спросил Хофрич.
— Разве не видите? — ответил спокойно Келлард. — Там какая‑то щель, сквозь нее из глубин истекают горячие газы. Когда я сидел здесь в разбитом корабле, произошло два таких извержения.
— Но это то самое место, где вас засек радар! Вместе с теми объектами! Мы должны выйти наружу.
— Должны так должны, — проворчал Келлард. — Но больше там ничего нет. Просто огненный гейзер.
Они втиснулись в скафандры, громоздкие из‑за усиленной теплозащиты. Ожидая спасателей, Келлард провел в таком снаряжении много дней. Воспоминания о них его вовсе не радовали.
Хофрич проверил радио, потом сказал:
— Все в порядке. Шэй, выпустите нас и будьте наготове. Моргенсон, продолжайте наблюдения.
Они вышли на Дневную сторону.
На них обрушилась буря излучений, лавина зноя и света, и они невольно согнулись, словно под напором ливня. Не так просто было сделать первый шаг в этом потоке огня, но Хофрич этот шаг сделал. Они шли медленно, тяжело и видели лишь черные камни у себя под ногами, да ручейки и лужицы расплавленного свинца, да свои собственные, непомерно толстые ноги.
Потом они выпрямились. Сквозь иллюминатор скафандра Келлард увидел впереди высокий столб пламени, слепящего даже через многослойные фильтры. Столб был уже высотой в сотню футов, но продолжал расти, и, несмотря на отсутствие атмосферы, они «слышали» — через почву подошвами ног — пульсирующий рев, отдававшийся вибрацией во всем теле.
Перед нагромождением камней они остановились. Огненный фонтан уходил ввысь. Он вздымался и опускался, словно откликаясь на биения невообразимого сердца пылающей планеты. Камни гремели и содрогались, и Келлард снова спросил себя: «Что же гонит нас туда, где нам вовсе не место?»
— Я же говорил, — сказал он Хофричу. — Это просто гейзер, и ничего больше.
— Сигналы на записи двигались, — ответил Хофрич. — Это не просто гейзер.
— Посмотрите вокруг! — вскричал в отчаянии Келлард. — Что здесь может двигаться? Вы ошибаетесь, Хофрич. Неужели вы собираетесь держать нас здесь потому, что боитесь признаться в своей ошибке?
Хофрич сказал, помедлив:
— Нет. Я вам не верю. Мы вернемся на корабль и будем ждать.
Они отвернулись от огненного фонтана, и Келлард почувствовал, что лоб у него мокрый. На этот раз ничего не случилось, и нельзя ждать бесконечно; они улетят, и тогда…
В наушниках раздался крик Моргенсона:
— Всплески! — И вдруг еще громче: — Я их вижу! Они…
Хофрич неуклюже повернулся кругом. Между ними и гейзером не было ничего. И ничего не было в пляшущих языках пламени.
— Они над вами! — кричал Моргенсон. — Боже мой…
Келлард посмотрел вверх. Он знал, что нужно искать, и увидел их сразу же, тогда как Хофрич все еще озирался по сторонам. Они падали с неба, как молнии. На этот раз их было четверо — нет, пятеро. Словно пять вихрей света, такого яркого, что казалось, даже здешнее Солнце померкло.
Хофрич сказал:
— Я не вижу…
Келлард указал вверх.
— Вот они.
— Эти огненные хлопья?
— Это не хлопья, — возразил Келлард. — Это дети звезд, так я их назвал для себя.
Хофрич застыл, запрокинув голову: И Келлард уже знал, что все кончено.
Пять ослепительных вихрей скользнули к огненному фонтану. Они погружались в него, выныривали, взлетали так быстро, что глаз едва успевал следить за ними, танцевали на струях пламени. Гейзер стал еще выше, а вся пятерка плясала на его растущей вершине, и Келларду показалось, что они… смеются.
Они ныряли в бурлящий огонь и выскакивали из него, и вдруг один метнулся туда, где стояли люди. Хофрич попятился.
— Не двигайтесь, — сказал Келлард.
— Но… — возразил Хофрич.
— Они ничего нам не сделают, — с усилием произнес Келлард. — Они дружелюбные, веселые, любопытные. Не двигайтесь.
И вот уже все пять огненных вихрей кружили вокруг них, бросаясь вперед, и отскакивая, и вновь приближаясь, чтобы коснуться их теплозащитной брони пытливыми щупальцами живой энергии, живого света.
Хофрич сказал странным, неестественным голосом:
— У меня… что‑то… в мозгу…
— Не бойтесь, — сказал Келлард. — Они любопытны. Они хотят понять, что мы такое, как мы мыслим. И они могут погрузиться в наш разум… — И вдруг добавил в последней вспышке угасающего гнева: — Вы хотели знать. Теперь вы знаете.
Больше он не успел сказать ничего, потому что ощутил удар, как и в тот, первый раз, когда чужой разум входил в его мозг, исследуя все его мысли и воспоминания.
Любопытны — да. Словно дети, которые нашли странных, неуклюжих зверьков и хотят узнать, живые ли они. И когда их разум вошел в разум Келларда, все слилось воедино, и Келларда вновь охватил головокружительный вихрь воспоминаний и чувств, которые не были его собственными, которые его более грубая материальная сущность не могла полностью воспринять.
Но и это полупонимание ошеломляло. Он уже не был Хью Келлардом, человеком из плоти и крови, рожденным на погребенной под атмосферой, тяжелой планете, которая называлась Земля.
Он был одним из них — одним из детей звезд.
Его память простиралась далеко в прошлое, ибо его жизнь была почти неограниченной во времени. И там, за пределами человеческих представлений о прошлом, он вместе со своими спутниками уже жил странной и прекрасной жизнью их племени.
Рожденный в звездах, в невообразимых давлениях и температурах, в спрессованных атомах глубинных солнечных недр. Конечный продукт эволюционной цепи, почти столь же древней, как и вся Вселенная, сгусток фотонов, достигший сознания, получивший индивидуальность и свободу воли. С телом скорее из энергии, чем из материи, с чувствами, не имеющими ничего общего со зрением или слухом, с движениями, подобными вспышкам и скольжению без усилий, быстрыми, как сами частицы света. Он и его братья рождены звездами, и холодные миры косной, плотной материи столь отвратительны им, что они оставляют планеты вдали от своих путей.
Дитя звезд, рожденное в пылающей великолепии звездного пламени, способное носиться, подобно свету, от звезды к звезде. «Мы, люди, возомнившие, будто небо и звезды должны принадлежать нам…»
Но разве могут владеть необъятным Космосом плотные, тяжелые существа, которые, как улитки, ползают от одной планеты к другой в своих наполненных воздухом металлических раковинах и не способны хотя бы приблизиться к блеску великих солнц?
Нет, человек никогда не испытает этого сам. Блистая огнем, мчатся дети звезд по бескрайним пространствам, впитывая энергию космических излучений. Отважно скользят они по краю темной туманности, гоняются за медлительными кометами и оставляют их позади, несутся вперед, пока не ощутят всеми своими фотонами живительного тепла приближающейся звезды. Не обращайте внимания на стынущие у космического костра кучки золы, называемые планетами, торопитесь, братья, спешите, путь наш был долог, но мы наконец‑то у цели! И вот уже излучение, такое слабое там, в свободном пространстве, набирает мощь и грохочет восторгом, и огромные протуберанцы тянутся навстречу, готовые принять нас в объятия. Дрожь и экстаз купания в новой звезде. Ныряйте глубже, братья, все глубже и глубже, сквозь внешний огонь в пульсирующие звездные пучины, где атомы, словно под молотом, деформируются, сливаются и делятся, превращаясь в энергию.
Кружитесь в вихрях титанических солнечных смерчей, падайте в глубину, и уноситесь прочь, и снова ныряйте, смеясь. Ищите своих соплеменников — если их нет сейчас, у следующей звезды они будут. И вновь вверх из кипящего пламени, а теперь парите спокойно, отдыхайте в жемчужном сиянии короны, в вечном переплетении тепла, и света, и мира…
Но вот на освещенной стороне ничтожного каменного шара нас привлекает игрушка. Огонь и свет бьют здесь вверх прямо из косного камня. Это место для нас открыто, ибо все здесь омыто прибоем солнечной жизни, здесь не холодно и не мертво. Скорее вниз, к огню, к жизни, взлетающей высоко над отвратительно неподвижной и плотной материей. Резвитесь в струях фонтана, ныряйте в него и кружитесь, пока он еще не угас. Но что это там такое движется на камнях, вещество, наделенное жизнью? Протяните к нему свои чувства‑мысли, попытайтесь понять его. Разум и жизнь — в материи! Попробуйте постичь, как материя мыслит, как материя чувствует, изучите их воспоминания, представления о нелепых созданиях, ползающих по дну глубокого воздушного океана, о существах из плоти, слишком хрупких, чтобы жить вечно, но потративших часть своей жизни, чтобы выбраться сюда, к великому звездному костру. Нет, наш разум не принимает такой жизни, таких ощущений, таких воспоминаний.
Уходим отсюда! Слегка освежимся в огненных пучинах звезды, а потом прочь, сквозь пустоту, к новой манящей цели. Здесь нам больше нечего делать…
И вдруг все это исчезло из разума Келларда, он уже больше не был сыном света и звезд, он вновь был человеком из плоти, маленьким, ошеломленным, стоящим, дрожа всем телом, перед угасающим газовым факелом.
Он посмотрел на Хофрича. Тот стоял, опустив голову, и Келлард ощутил сострадание.
Он прикоснулся к руке товарища:
— Нам пора.
Долгую минуту Хофрич стоял неподвижно. Потом молча повернулся и медленно пошел к кораблю, опустив голову, не глядя на пылающее над ними небо.
Потом, в корабле, они долго сидели молча. Моргенсон и остальные, перепуганные и растерянные, ни о чем их не спрашивали. Наконец Хофрич посмотрел на Келларда, и в глазах у него все еще стояла боль.
— Я вспомнил, — сказал он, — своего малыша, это было много лет назад. Он только‑только научился ходить и решил выйти из дому — ему не терпелось обследовать весь мир. На пороге он споткнулся, сел и заплакал. — Хофрич помолчал. — Вы хотели уберечь меня от этого, Келлард. У вас это не получилось, но все равно спасибо.
Келлард сказал:
— Теперь послушайте меня. Никто, кроме нас, о них не знает. И, вполне вероятно, не узнает никогда. Единственное место, где можно встретиться с ними, — это Дневная сторона Меркурия, причем шансы такой встречи ничтожны. Зачем отнимать у людей отвагу и любознательность, сообщив, что они обречены всегда быть вторыми?
Некоторое время Хофрич размышлял. Потом покачал головой:
— Нет. Мы просто споткнулись, Келлард. Мы узнали, что мы не единственные во Вселенной. Примем этот факт к сведению и пойдем дальше. Мы ведь тоже дети Солнца, Келлард. Планеты, как бы то ни было, останутся нашими. А когда‑нибудь… — голос Хофрича звучал уже уверенно, как обычно, — когда‑нибудь дети звезд и дети планет снова встретятся, и им будет чем обменяться. Нет, Келлард. Мы скажем людям!..

Эдмонд Гамильтон
Дитя ветров

Брента неумолимо влекли легендарные сокровища плоскогорья, находящегося в самом центре Турции, известного под названием Плато Ветров. Легенда гласила, что там, в этом мало кому известном месте, спрятаны несметные богатства.
Брент знал, что это место должно находиться примерно в ста милях к западу от маленькой деревушки Юрган. Он приехал в Юрган и попытался найти проводника и верблюдов для перехода через пустыню. Там он узнал, что добраться до плато будет совсем непросто.
Ему удалось нанять молодого турка по имени Дасан Ан, который раньше много путешествовал в качестве слуги с другим белым человеком. Дасан носил одежду белых людей и сносно говорил по‑английски. Он обращался к Бренту так, словно только они двое были цивилизованными людьми в этом месте.
Доверительно он сообщил Бренту:
— Боюсь, что никто из этих аборигенов не пойдет с нами в качестве погонщиков. Они очень боятся Плато Ветров.
— А что там такого страшного? — спросил Брент.
Дасан Ан надменно улыбнулся.
— Они очень невежественные люди, сэр. Они боятся ветров. Они говорят, что Плато — это священное место. И ветры убивают любого, кто пытается нарушить их покой. Видите, они думают, что ветры — живые существа, а не просто движение воздуха. Они говорят, что в любом другом месте ветры не трогают человека, но там, на священном плато, все по‑другому. Вот поэтому местные и боятся идти туда.
— Предложи им больше денег, — раздраженно сказал ему Брент. — Скажи, что я заплачу вдвойне.
Дасан Ан недолго посовещался со своими смуглыми односельчанами, затем повернулся к Бренту. Выражение презрения на его лице стало еще более явным.
— Они не пойдут, сэр. Они говорят, что двойная плата не нужна человеку, которого убьют ветры.
Брент тихо выругался. Какое‑то время он размышлял, затем принял решение.
— Хорошо, мы обойдемся без них. Каждый из нас справится с двумя верблюдами, а четырех верблюдов будет достаточно для перевозки необходимых нам воды и пищи.
— Вы хотите сказать, что мы пойдем одни, без погонщиков? — спросил турок. Его уверенность ослабла.
— Именно так, — сказал Брент и добавил: — А почему бы и нет? Ты ведь не боишься ветров, не так ли?
Турок шумно рассмеялся.
— Вам нравится шутить. Дасан Ан — не невежда‑деревенщина, как они. Я служил у белого человека и даже бывал в Тиране.
— Хорошо. Проследи, чтобы подготовили верблюдов, — сказал ему Брент. — Мы отправимся в путь, как только все будет готово.
Все оказалось готово к походу через два дня.
Они покинули Юрган в лучах восходящего солнца в сопровождении четырех верблюдов и направились на запад в белые пески пустыни.
Через четыре дня на горизонте появились очертания Плато Ветров, но только к ночи они подошли к огромной стене в тысячи футов в высоту, раскинувшейся с севера на юг на многие мили. В ту ночь они слышали, как на плато воют ветры.
Прислушиваясь к отдаленному шуму, они вглядывались в ночную тьму.
— Сегодня очень ветрено, — сказал Дасан Ан, и Брент кивнул.
— Без сомнения, это плато является центром пересечения воздушных течений. Что и объясняет, почему ваши люди считают его священным местом ветров, — сказал Брент. — Послушай шум ветра там наверху, — добавил он. — Я рад, что сегодня ночью мы решили остаться внизу.
Завывание ветров на плато продолжалось. Их шум и крики доносились из глубины ночи подобно неровному хору голосов, перебивающих друг друга веселыми раскатистыми криками.
Слышались различные голоса. Это были и пронзительные крики, и вой, и глухой трубный звук. Раскатистый рокот сильных ветров и тихий шепот слабых. Казалось, что всевозможные ветры собрались там и теперь кружились, резвились и носились наперегонки друг с другом на этом плато. Прислушавшись к голосам резвящихся ветров, Брент и Дасан Ан уловили другой звук. Это был высокий свист, пронзительный и радостный. Он походил на свист плачущего ветра, но все же в нем звучало какое‑то отличие. Он то повышался, то понижался. А когда оборвался, неровный хор ветров завопил с новой силой.
Все это продолжалось до тех пор, пока рев ветров не переместился к северу и не стих.
— Да, там должно быть очень ветрено, — повторил Брент, нарушая молчание. — Я думаю, завтра утром будет спокойнее.
— Может быть, лучше подождать, пока ветры окончательно не стихнут, прежде чем подниматься на плато, — осторожно предложил Дасан Ан.
— Чепуха. Мы не позволим каким‑то ветрам стать преградой на нашем пути. Чем быстрее мы поднимемся, тем лучше.
— Правильно, правильно, — поспешил согласиться турок. — Мы не какие‑нибудь невежественные дикари, чтобы бояться ветров.
На следующее утро меньше чем в миле от лагеря они нашли тропинку, ведущую на плато. Когда они взбирались по ней вверх, таща за собой верблюдов, Дасан Ан постоянно беспокойно оглядывался назад.
Время перевалило уже далеко за полдень, когда они наконец‑то добрались до гребня. Перед ними лежало Плато Ветров — коричневая голая равнина. В нескольких милях впереди вздымались две огромные скалы, а вся остальная поверхность была ровной и пыльной.
На том месте, где они стояли, царила тишина. Но в нескольких тысячах футов от них двигалась группа слабых ветерков, поднимающих в воздух то там, то здесь небольшие струйки песка.
— В тех скалах должна быть вода, — сказал Брент, глядя против солнца. — Мы можем воспользоваться ей.
Но Дасан Ан тревожно смотрел на струйки песка.
— Смотрите, это слабые ветры. Будем надеяться, что они не переместятся к нам.
Брент повернулся и посмотрел в том направлении.
— Эти маленькие ветерки? Что они могут сделать нам?
— Я надеюсь, они не приблизятся, — повторил турок.
— Пойдем, мы должны добраться до скал до заката.
Они пошли. Дасан Ан все еще встревоженно продолжал наблюдать за слабыми струйками песка. Верблюды неохотно плелись за ними.
Брент смотрел на скалы перед ним и думал, есть ли у них шанс найти легендарные сокровища, когда услышал внезапный крик Дасан Ана.
Он обернулся и увидел, что поднятые малыми ветрами струйки песка приближались к ним. Они напоминали маленьких песочных джиннов, которые двигались группой, что было удивительно. Он насупился и повернулся к своему спутнику.
— Пойдем, — сказал он со злобой. — Эти ветры не такие сильные, чтобы причинить нам какой‑то вред.
— Они приближаются, они приближаются, — повторял турок, ничего не слыша от страха.
Бормоча проклятия, Брент вернулся назад, чтобы привести его в чувства. Как раз в этот момент слабые ветры достигли их. Его глаза забил песок, и ему пришлось остановиться. Протирая глаза, он слышал повсюду вокруг себя завывание слабых ветров, словно исследующих пришельцев.
Затем внезапно направление ветров переменилось. Тихий шепот перерос в громкий и злой крик. Они стали подталкивать людей и верблюдов к краю плато.
Брент крикнул, чтобы Дасан Ан держал верблюдов. Песок забивался ему в рот.
Миниатюрный шторм прекратился так же внезапно, как и начался. Слабые ветры повернулись и понеслись через плато к скалам, поднимая на своем пути струйки песка.
Из горла Дасан Ана вырвался отчаянный, срывающийся крик:
— Они видели нас. Они видели, что мы поднялись на плато, и пошли за сильными ветрами, чтобы те убили нас.
— Сильные ветры? Чушь. Это всего лишь атмосферное явление. Оно прошло. Ты что, хочешь сказать мне, что ты такой же суеверный, как твои односельчане?
На этот раз призыв к тщеславию Дасан Ана оказался бесполезным. Весь его надменный скептицизм прошел. Он был охвачен паникой.
— Это не суеверие. Ветры живые, хотя я это и отрицал, — рыдал он. — Они видели нас и знают, что мы здесь. Если мы не повернем назад, мы погибли.
— Забудь эту чушь и закрепи поклажу на своих верблюдах, — приказал Брент тоном, не терпящим возражений. — Потом мы отправимся дальше и…
Внезапно он замолчал. Он увидел, как исказилось от ужаса лицо Дасан Ана. Оно превратилось в маску животного, первобытного страха, а его глаза расширились от ужаса.
Брент повернулся и почувствовал, как волосы у него встали дыбом. Вся западная часть неба внезапно потемнела. В воздух были подняты огромные тучи песка. Это с громким стоном приближались сильные ветры.
Брент бросил поводья верблюдов и рванулся в сторону ближайшей расщелины в скалах, крича Дасан Ану:
— Беги за мной. Мы не сможем удержать верблюдов. Брось их.
— Ветры, — услышал он слабый крик турка. — Идут сильные ветры.
После того как Брент протиснулся в маленькую расщелину, он больше не слышал ужасного рева ветров. Он видел, как бешено метались верблюды, охваченные страхом. Он видел, как застыл на месте Дасан Ан, словно завороженный приближающейся песчаной бурей, ожидая неизбежной смерти.
Он видел, как ветры подхватили турка, подняли в воздух, а затем бросили обратно на каменную поверхность. Они бросали его вверх и вниз до тех пор, пока его тело не превратилось в большой кровавый кусок мяса.
Он видел, как, подхваченные могучими ветрами, были сброшены с обрыва его верблюды. Затем он почувствовал, что ветры начали терзать его собственное тело. Он слышал их громкое завывание. Это был рев гнева, нечеловеческой ярости. Безумное стремление вырвать его из расщелины и забить до смерти.
Спасаясь от чудовищных ветров, Брент все сильнее вжимался в землю, крепко цепляясь пальцами за камни. Он чувствовал, что несмотря на все усилия, его все равно оттаскивает назад. Завывание ветров становилось все громче. Наконец они добились своей цели и, подхватив его, подбросили в воздух. Внезапно среди их рева он уловил тонкий, серебряный, взволнованный свист. Ветры бросили его на землю.
В полубессознательном состоянии Брент поднял голову и увидел, что могучие ветры отступили от него. Через песчаные струйки, поднятые ветрами, навстречу ему бежала девушка. Девушка, которая и издавала этот серебряный свист. Стройная, одетая в легкое белое платье без рукавов, из которого были видны бронзового цвета голые руки и ноги. Ее золотистые волосы развевались за спиной подобно пламени.
Она бежала к нему с такой легкостью, что, казалось, была сделана из воздуха. Он видел прекрасное лицо, серо‑зеленые глаза, широко раскрытые от переполнявших ее эмоций. Брент вновь услышал серебряный свист, сорвавшийся с ее губ, и понял, что рев ветров немного отдалился. Затем Брент больше ничего не видел и не слышал. Он потерял сознание.
Когда Брент очнулся, сначала он не мог ничего понять. Он знал только то, что лежал в темноте на чем‑то мягком. Что же с ним произошло? И тут он вспомнил. Он вспомнил свой подъем на плато, вспомнил, что ветры забили до смерти Дасан Ана и чуть было не убили его самого. Но внезапно отступили. А когда они отступили, то появилась девушка с серо‑зелеными глазами, которая издавала тонкий свист. Была ли она на самом деле? И если была, то где она сейчас?
Брент сел и огляделся по сторонам. Он обнаружил под собой мягкие шкуры. Вскоре он выяснил, что находится в пещере огромных размеров. Вокруг него лежали различные фрукты и цветы. А в углу била тонкая струйка воды. В противоположном конце пещеры квадратное отверстие выходило в небо, покрытое звездами.
Пораженный, он поднялся на ноги и пошел к отверстию. Там Брент понял, что оказался в пещере, которая находилась в одной из двух скал‑близнецов.
Перед ним в свете звезд распростерлась равнина, Плато Ветров. Менее чем в ста ярдах от него двигалась стройная фигура в белом коротком платье. Это была та самая девушка, которую он видел, прежде чем потерять сознание. Она кружилась и танцевала под светом холодных звезд.
В тот момент девушка не знала, что он наблюдает за ней. Она бежала и пританцовывала с невероятной легкостью, а полдюжины слабых ветров танцевали вокруг нее, поднимая в воздух маленькие струйки песка. Звук танцующих ветров был похож на задорный шепот. А с губ девушки срывался веселый свист.
Внезапно она увидела Брента и замерла. Затем медленно пошла к нему. Он вновь увидел в полумраке звездного света ее красивое лицо и пристальный взгляд, всматривающийся в него. Брент поразился, какие большие у нее глаза, да что там большие, просто огромные. Глаза ясные, как безветренное небо в погожий день, в которых бился бешеный пульс свободы.
Теперь слабые ветры кружились вокруг него и девушки. Брент чувствовал, что они дергали его за плащ, проникали под одежду, подобно шаловливым детям, дурачащимся вокруг двух взрослых.
Он долго молча глядел на девушку. Затем его любопытство заставило его заговорить.
— Бог мой, вы белая. Что бы вы здесь ни делали и как бы сюда ни попали, но вы белая.
Девушка зачарованно слушала его голос, и на ее лице возникло выражение любопытства, как будто она старалась с трудом что‑то припомнить. Когда она заговорила, в ее высоком голосе слышался тот же серебристый тон.
— Девушка, — повторила она неуверенно. Затем указала пальцем на себя и произнесла:
— Девушка — Лора.
— Тебя зовут Лора! — воскликнул Брент. — Тогда ты должна быть англичанкой. Я — Брент. Дик Брент.
— Брент, — повторила она. Между ее бровями пролегла задумчивая морщинка. Ее горящие глаза выражали озабоченность.
— Англичанка? — повторила она.
Он поймал ее руку. От возбуждения он забыл все на свете. Как он мог встретить здесь, на этом затерянном плато, белую девушку? Как она попала сюда и как долго здесь живет?
На многочисленные вопросы Брента она поначалу отвечала лишь озадаченным выражением лица. Внезапно речь, как ручеек, полилась из ее рта. Она говорила сладким, высоким голосом.
— Я уже почти забыла, как говорить. Я уже почти забыла, как выглядят люди.
— Забыла? Как же давно ты здесь живешь?
— С тех пор… — казалось, она с трудом подыскивала слова.
Затем, подняв руку на уровень талии, добавила:
— С тех пор, как была вот такой.
— Ты хочешь сказать, что находишься здесь с тех пор, как была маленькой девочкой? — недоверчиво спросил Брент.
Она кивнула. Казалось, что речь причиняла ей невыносимую боль.
— Давно‑давно мой отец и другие мужчины пришли сюда. Я была с ними. Они искали что‑то. Может, золото? Теперь я уже не помню.
— Но что с ними случилось?
Ее ответ был простым.
— Ветры убили их. Ветры сказали мне, что убили многих людей, приходивших сюда.
Брент ошарашенно смотрел на нее. Хоть это и казалось странным, он поймал себя на мысли, что в глубине души ожидал подобных слов. В самой этой девушке был что‑то такое необычное, поэтому ее слова звучали вполне естественно и не могли быть неправдой. И все же ее рассказ был невероятен, фантастичен.
— Ветры сказали тебе? Ты говоришь так, словно ветры — живые существа.
Глаза Лоры расширились от удивления.
— Конечно.
Опровержение Брента прозвучало резко.
— Чушь. Ветры не живые. Это просто воздух.
— Конечно, воздух, но живой воздух, — возразила Лора. — Они движутся по небу подобно нам, людям, ходящим по земле. Подобно нам, кто‑то из них сильный, кто‑то слабый, кто‑то маленький, кто‑то большой. Они другая, не наша форма жизни. Но они живые и очень много знают. Ты думаешь, если бы они не были живыми, они бы ответили на мой призыв?
Лора внезапно вытянула губы, и с них сорвалась серебряная трель. Затем сверху из глубины ночи налетели яростные, дико ревущие ветры. Они кружились, извивались вокруг девушки. Слегка подталкивали ее и ревели, но совсем не злобно. Своим криком они заполнили тишину, которая царствовала здесь еще минуту назад. Лора засмеялась, словно отзываясь на плач ветров. Затем засвистела вновь. И могучие ветры исчезли так же быстро, как и появились.
— Теперь ты веришь, что ветры живые? — крикнула она, заливаясь серебряным смехом.
— Конечно, нет, — ответил Брент. — Это был всего лишь небольшой ураган, типичный для этого места в это время года. Это доказывает только то, что ветры — просто ветры.
Лора раздраженно топнула ножкой.
— Это не так. Я докажу тебе. Я позову их снова.
Брент схватил ее за руку.
— Нет, не надо. Я поверю, что они живые, если ты так этого хочешь. Меня интересуют не ветры, а ты. Как ты прожила столько лет на этом пустынном плато? Как ты смогла выжить, если твой отец и все остальные погибли?
Гнев девушки исчез в один момент. Она взяла Брента за руку и повела за собой в темную пещеру. Она показала на мягкие шкуры, фрукты и бьющую в углу струйку воды.
— Все очень просто. На этом я сплю. А это ем и пью.
— Но откуда ты берешь свежие фрукты?
— Ветры приносят мне все, что нужно, — просто ответила она.
Брент уставился на нее с недоверием. И ее ноздри вновь начали раздуваться от приступа внезапного гнева.
— Ты не веришь?
— Конечно, я верю тебе, — поспешно ответил Брент. — Я знаю точно, что ветры способны поднимать в воздух различные предметы и переносить их на большие расстояния. Но как получилось, что ты осталась жива, когда твой отец и его товарищи были убиты?
Прежде чем ответить, Лора взяла его руку в свои маленькие мягкие ладошки и посадила рядом с собой на шкуру. В бледном свете звезд, пробивающемся через отверстие в скале, ее лицо казалось напряженным. Брови немного нахмурились. Брент зачарованно наблюдал за ней. Единственным звуком, нарушавшим тишину, было отдаленное бормотание ветров.
Девушка говорила медленно. Ей все еще было трудно подбирать слова.
— Об этом я помню немного. Я помню моего отца, еще одного белого человека и нескольких смуглых мужчин, управлявших большими животными, на одном из которых я ехала. Я также помню тяжелый подъем на это плато. Затем сильные ветры понеслись к нам в порыве ярости и злости. Я помню, что мой отец и остальные люди были сброшены ветрами с обрыва. Я помню крики падающих в пропасть людей и рев ветров.
Затем ветры подхватили и меня и подняли в воздух. Но они не стали сразу же убивать меня. Может, потому, что я была слишком маленькой. Они играли мной. Перебрасывали меня по воздуху от одного ветра к другому. Они смеялись, забыв о гневе. Затем один из них отобрал меня у других. Этот ветер был не такой, как все остальные. Он был сильным, но мягким и нежным. Ветер принес меня сюда, в эти скалы, и отпустил. Сначала я долго плакала, затем уснула. А когда проснулась, ветер был снова со мной.
Он гладил, ласкал меня, пытаясь заставить забыть мое горе. Затем он улетел, но вскоре вернулся назад и опустил передо мной фрукты, шкуры и другие вещи. Я научилась отличать его от всех других ветров и стала думать о нем, как о Матери ветров, потому что он заботился обо мне.
Я разговаривала с Матерью ветров и думала, что она меня слышит. Я больше ничего не боялась. Я знала, что ветры не причинят мне вреда. Другие сильные ветры прилетали и подхватывали меня, чтобы опять поиграть со мной, но Мать ветров им этого не разрешала. Она забирала меня от них.
Через какое‑то время уже все ветры знали меня. Они привыкли ко мне. Они приносили мне пищу и другие вещи, которые подбирали в местах, где жили люди. Я научилась отличать одни ветры от других, большие от маленьких, сильные от слабых.
Я слушала звуки, которые они издавали. Чтобы общаться с ними, я научилась издавать подобные звуки. И хотя они не могут слышать так, как люди, я знаю, что каким‑то образом они понимают мой свист и отвечают на него. Вот так я общаюсь с ними.
Со мной разговаривают ветры со всей земли. Это плато как раз и является местом встречи всех ветров. Они прилетают сюда и улетают отсюда, проносясь высоко над землей. Здесь они встречаются, общаются и играют. И здесь я говорю с ветрами со всего мира.
Но многие сильные ветры остаются здесь почти все время и среди них Мать ветров. Ни разу с тех пор, как я попала сюда, Мать ветров не покидала меня надолго. И хотя я люблю их всех, именно Мать ветров я люблю больше других ветров.
Брент слушал, охваченный непонятным восторгом. Но теперь, когда Лора замолчала, он высказал свое недоверие.
— Но то, что ты говоришь, это фантазии. Ветры не живые существа. Ты так долго жила одна среди ветров, что стала так думать. Как могут ветры говорить или слышать? Как они могут обращаться к тебе и понимать тебя?
Лора покачала головой.
— Этого я не знаю. Но они говорят и слышат. Они приносят мне все, что я прошу. Я ведь смогла убедить их не убивать тебя, когда они уже собирались сделать то же самое, что и с твоим спутником и вашими животными.
Брент уставился на нее в замешательстве.
— Ты хочешь сказать, что буря прекратилась только потому, что это ты приказала ветрам остановиться?
Лора кивнула.
— Конечно. Когда я увидела тебя, я начала свистеть им, чтобы они тебя отпустили, хотя они этого не хотели. Они были в ярости. Они помогли мне принести тебя сюда к скалам, хотя и этого не хотели делать.
Брент отрицательно покачал головой.
— Я могу понять, что ты веришь в это, — произнес он, скорее убеждая самого себя. — Я не сомневаюсь, что на этом плато всегда ветрено. Без сомнения, ты осталась жива только по чистой случайности. Вполне разумно, что ты наделяешь ветры человеческими качествами, так как они твои единственные спутники в этом одиноком месте. Ты воображаешь, что можешь говорить с ними, а они с тобой. Но когда ты начинаешь утверждать, что…
Внезапно голос Брента оборвался от приступа неожиданной слабости. Он покачнулся, и Лора быстро вскочила на ноги.
— Ты еще совсем слаб. Я забыла об этом.
Она взяла несколько шкур и сделала из них небольшую кровать в другом конце пещеры.
— Поспи теперь, — просто сказала она.
Брент лег, а она легла на свою кровать из шкур.
Ослабевшего и обессиленного после битвы с ветрами Брента мгновенно потянуло в сон. Снаружи он слышал отдаленные голоса ветров.
Проснувшись следующим утром, он увидел, что пещера наполнена ярким золотым солнечным светом, проникающим через отверстие. В первую секунду он не мог понять, где находится. Затем он услышал снаружи задорный серебряный свист. Брент вскочил на ноги и выбежал из пещеры. Там стояла Лора и свистела. Увидев его, она закричала:
— Брент, она пришла ко мне сегодня утром, Мать ветров.
— Что? — недоверчиво переспросил Брент.
— Смотри, вот она, — воскликнула Лора. Ее лицо сияло от счастья. — Я рассказала ей о тебе.
Брент видел, что вокруг девушки вьется ветер, нежно играя в ее волосах, издавая мягкий, мурлыкающий звук.
С губ Лоры слетали короткие, высокие звуки. Затем ветер направился к Бренту.
Когда ветер коснулся его, Брент почувствовал беспричинную панику. Ему хотелось бежать, но он сказал себе, что это всего лишь ветер, движущаяся масса воздуха. Так он стоял неподвижно, пока ветер осторожно исследовал его.
Затем его прикосновения изменились. Он больше не исследовал, а ласкал. К его лицу прикоснулись воздушные пальцы. А в своих волосах он почувствовал тепло, словно дыхание любящей матери. Высокий мурлыкающий звук успокаивал его. По всему телу разлилось странное блаженство.
Еще какое‑то время нежный сильный ветер кружил вокруг него и Лоры, затем, в последний раз взлохматив волосы девушки, понесся прочь. Брент видел, как он движется на запад через равнину, поднимая на своем пути небольшие клубы пыли. Он испытывал странный покой, подобно ребенку, которого только что приласкали.
— Ты ей понравился, — сказала Лора. — Я думаю, что ты понравился Матери ветров.
Брент сказал себе, что ему придется подыграть странным фантазиям девушки. Это не причинит никакого вреда.
— Я рад, что понравился ей.
И он действительно был этому рад, хотя продолжал говорить, что для этого нет никакой причины.
Когда они шли через равнину, Лора доверительно сообщила:
— Мать ветров всегда недалеко от плато, недалеко от меня. Многие другие ветры тоже живут здесь, но большинство прилетает из других мест. Даже такие маленькие, как эти.
Она показала в сторону маленькой хаотичной группки песчаных струек, танцующих неподалеку. Когда она показала на них, маленькие струйки изменили направление, внезапно рванувшись к девушке и юноше. Брешу пришла мысль, что они похожи на детей, увидевших любимых родителей.
Девушка рассмеялась, раскинув руки в стороны, словно приветствуя их. Они радостно кружились и танцевали вокруг нее.
Брент пытался убедить себя, что во всем происходящем нет никакого смысла. Он не мог позволить себе поддаться фантазиям Лоры. Но все же обнаружил, что, несмотря на свои убеждения, он начинал думать о ветрах, словно о живых существах.
Ветры убежали так же быстро, как и примчались, спеша друг за другом через равнину. Лора рассмеялась.
— Это самые маленькие ветры, но я люблю их больше других.
Внезапно Брент спросил:
— Лора, а ты никогда не хотела покинуть это плато? Жить вместе с другими людьми?
Она подняла на него ясные серо‑зеленые глаза.
— Зачем мне нужны люди, если у меня есть ветры?
— Но ведь ты не хочешь прожить здесь всю жизнь?
Она отрицательно покачала головой, словно пытаясь объяснить что‑то очевидное.
— Но я не могу оставить их.
Ее мягкая бронзовая рука внезапно обвила шею Брента, и их взгляды встретились. Она смотрела на него с выражением обиженного ребенка.
— Я хочу быть здесь. И теперь, когда ты пришел сюда, я хочу, чтобы ты остался со мной. Ведь ты останешься?
Руки Брента невольно обхватили ее. Он глубоко вздохнул и ответил:
— Да, по крайней мере, какое‑то время.
Брент остался. Он убеждал себя, что это ненадолго, что через несколько дней ему удастся излечить девушку от ее фантазий, и она уйдет вместе с ним. Но он не смог. И Брент против своей воли, против всех законов разума начал осознавать, что уже и сам разделяет ее точку зрения.
Он начал отличать один ветер от другого, словно людей. Большие сильные ветры, которые ревели громко и торжественно, более маленькие буйные ветры, которые налетали и убегали, совсем маленькие ветры, которые кружили и гонялись друг за другом по плато. Он думал о них, как о людях.
А этот сильный, нежный ветер, которого Лора называла Матерью ветров, каждое утро приветствовал их и приносил им еду.
Здравый смысл говорил Бренту, что это место — пункт пересечения воздушных течений, что ветры постоянно переносят различные предметы на дальние расстояния. Но он не мог справиться со странным влиянием на Брента фантазий девушки.
С раннего утра до позднего вечера вокруг Лоры всегда резвились ветры. Вокруг нее их всегда было больше, чем в любом другом месте. Живые они или нет, но они постоянно сопровождали девушку.
И вскоре ему начало казаться, что ни один друг на свете не может быть более нежным, более верным, чем эти ветры, гуляющие по свету и пьющие с дикой радостью восторг свободы. Это были товарищи, которые никогда не предадут, не покинут, не забудут. Лора и Брент радостно бежали по плато под серебряный свист девушки.
Ветры могли быть игривыми, кружа шаловливо вокруг Лоры и Брента. Но только Мать ветров среди них всех одаривала их такой нежностью, которую Брент чувствовал каждый раз, когда она к нему прикасалась.
Для Брента мир, который он покинул, стал казаться нереальным. И он уже почти забыл причину, которая когда‑то привела его сюда. Реальными для него сейчас были Лора, плато и ветры. И так продолжалось до тех пор, пока однажды к Бренту не пришло внезапное пробуждение.
В ту ночь, когда они вернулись с Лорой в пещеру, он, поддавшись какому‑то внезапному импульсу, обнял и поцеловал ее. Сначала она сопротивлялась, а затем ответила на его поцелуй. Когда Брент отпустил девушку, его лицо выражало решимость.
— Лора, давай уйдем отсюда. Я люблю тебя. Давай вернемся в мир людей. В наш мир.
Глаза девушки сияли, но были полны печали.
— Но как же ветры?
— Ты оставишь их ради меня, — настаивал Брент.
Она молчала. Брент услышал нарастающий рев ветров снаружи и затаил дыхание. Затем Лора сильнее прижалась к нему и произнесла:
— Брент, я пойду с тобой, куда ты захочешь.
Но через несколько мгновений печаль вновь озарила ее прекрасное лицо.
— Но как же ветры? — повторила она. — Я боюсь, что они не отпустят меня.
Брент рассмеялся. Он полностью сбросил с себя влияние этого плато.
— Это же просто ветры, — сказал он. Затем добавил, чтобы убедить ее: — Почему они должны останавливать тебя, если они тебя любят?
Медленно она произнесла:
— Вот поэтому я и боюсь, что они не захотят отпустить меня.
Брент занялся приготовлениями кожаных мешков для воды и фруктов.
Через два дня они с Лорой отправились в путь.
Когда они вышли из скал, ветер, который девушка называла Матерью ветров, кружил вокруг нее, а она свистела.
Когда Лора повернулась к Бренту, он увидел, что ее ясные глаза были полны слез.
— Я прощалась с Матерью ветров.
— Попрощайся с ней и от моего имени, — насмешливо произнес Брент.
Но Лора действительно начала издавать быстрые, отрывистые звуки.
Сильный, мягкий ветер коснулся Брента, обвился вокруг него, и при этом воздушном, любящем прикосновении он почувствовал стыд за свою дерзость.
Они отправились на восток через плато. Маленькие ветры резвились и играли вокруг них. И время от времени сильные ветры спускались с высоты, чтобы пообщаться с ними.
Но когда они приблизились к краю плато, ветры изменились. Как показалось напряженным нервам Брента, теперь в их голосах слышалась озабоченная, возбужденная нотка. Брент был рад, что они покидают это место, которое так легко навевает подобные фантазии.
Ветры начали отгонять их от края плато все сильнее и сильнее. Лора повернула к Бренту бледное лицо.
— Они не хотят, чтобы мы шли дальше.
Он взял ее руку.
— Ветры нас не остановят. Пойдем.
Но казалось, что ветров стало еще больше. Их крик перерос в смятение. Хотя Брент и Лора, наклонив головы, прорывались через них со всей силы, ветры отталкивали их назад, не яростно, но настойчиво. Их крик становился все громче.
— Брент, они не отпустят меня! Если мы пойдем дальше, они убьют тебя за то, что ты меня уводишь.
— Это всего лишь порыв воздуха. На такой высоте это обычное явление, — крикнул он в ответ.
— Мы должны вернуться, пока они не убили тебя, — повторила она, цепляясь за него.
Брент наконец‑то сдался.
— Хорошо, на этот раз мы вернемся назад.
Они повернулись в направлении скал. Вскоре гнев ветров ослаб. Они снова стали игриво резвиться вокруг них. Когда они вернулись к скалам, лицо Лоры все еще было бледным.
— Они бы убили тебя за то, что ты уводишь меня. Мы не должны предпринимать новой попытки.
— Мы попытаемся еще раз, — сказал Брент через крепко сжатые зубы. — Ветер не может остановить нас.
Но увидев лицо Лоры, он быстро добавил:
— Мы попытаемся еще раз, когда будет не так ветрено на краю.
Ее лицо стало задумчивым.
— Если мы выйдем ночью, когда ветры играют где‑то вдали, они не увидят нас.
Брент сразу же отреагировал на ее слова:
— Конечно, ночью будет не так ветрено. Затем он добавил: — Мы попытаемся сегодня ночью.
В эту ночь они не спали, а ждали в пещере. Тьма уже опустилась, но они не выходили, слыша, как ветры ревут и бушуют возле скал. Наконец рев стих. Ветры покинули плато.
Тогда они вышли. Снаружи все было тихо. Брент и Лора еще раз отправились в путь.
По дороге они не встретили ни единого ветерка. Только где‑то вдали раздавался шум ветров. Они начали спускаться с плато. Продвигаясь на восток, они слышали, как затихают голоса ветров.
Утро застало их в нескольких милях от плато. Вокруг них простирались белые пески плоской и безжизненной пустыни.
— Никакие ветры больше нас не побеспокоят, — сказал Брент. — Я знал, что как только мы покинем плато, с нами будет все в порядке.
Лора оглянулась назад.
— Боюсь, что как только они обнаружат наше отсутствие, они погонятся за нами, — сказала она. — А мчаться они могут быстро.
Брент покачал головой.
— Они всего лишь ветры. Теперь, когда мы покинули плато, ты поймешь это.
Девушка ничего не ответила. Но он заметил, что Лора то и дело оглядывается, по ее лицу пробегают тревожные тени.
В полдень она издала слабый крик и показала в направлении облака песка на западе.
— Они мчатся за нами, Брент. Они ищут нас.
Брент посмотрел туда и почувствовал холод в груди. Но ровным голосом он смог произнести:
— Это всего лишь песчаная буря, и та не сильная. Мы должны идти дальше.
Они пошли. Но теперь уже и Брент каждую минуту оглядывался назад на эти чудовищные облака песка, движущиеся по пустыне позади них.
Они догоняли убегающую пару. Бессчетное количество песчаных гигантов, несущихся через пустыню. Вскоре они уже могли слышать отдаленный рев. Тогда Лора остановилась.
— Брент, мы должны спрятаться. Это наш единственный шанс, пока ветры не добрались до нас.
— Но это бессмысленно. Они не смогут причинить нам вред. Это только твои фантазии.
— Я знаю, что они ищут нас. И как только найдут, они убьют тебя. Мы должны…
Внезапно она издала отчаянный крик и, протянув руку вперед, произнесла:
— Уже поздно. Они нашли нас.
Она показывала на небольшие струйки песка, двигавшиеся через пустыню в их направлении. Маленькие ветры остановились возле них, закружившись, словно в безумной радости, и внезапно рванули назад к песчаному урагану.
— Они нашли нас, — повторила Лора. — Брент, если они тебя убьют, я тоже умру.
— Никто из нас не умрет, — сказал Брент, — пойдем.
Но теперь они уже бежали. Рев ветров позади них становился все громче. Они не оборачивались и продолжали бежать. Их ноги вязли в песке. Пустыня вокруг быстро начала темнеть. Лора упала. Брент остановился, чтобы помочь ей.
— Это бесполезно, — воскликнула она, пытаясь перекричать приближающийся рев бури. — Мы не сможем убежать от них. Они идут. Брент, если ты умрешь, я тоже умру.
Подхватив девушку одной рукой, Брент глядел на запад. Он чувствовал себя пигмеем, которого преследуют великаны. Через пустыню в их направлении несся ураган, огромное облако песка, из которого доносился яростный, гневный, оглушительный рев. Их было великое множество, сильных и слабых, маленьких и больших, преследующих двух беззащитных людей.
Внезапно Лора вырвалась из рук Брента и побежала навстречу песчаному урагану, пронзительно свистя. Ветры подняли ее и закружили, как игрушку. Затем опустили на землю. Брент знал, что Лора теперь была в безопасности. Тогда разгневанные ветры добрались до него.
Он почувствовал, словно его подняли в воздух гигантские руки. В ушах Брента раздавался непрекращающийся рев безумной ярости, через который он слышал отдаленный крик Лоры.
Его подняли высоко в небо, а затем с огромной силой бросили вниз. Он закрыл глаза, ожидая удара о землю.
Удара не последовало. Из объятий яростных ветров, которые крепко держали его, он внезапно был вырван другим ветром, сильным и теплым, который нежно опустил Брента рядом с Лорой. Затем он поднял в воздух крепко прижавшихся друг к другу мужчину и женщину. Брент узнал этот ветер, который Лора называла Матерью ветров.
Другие ветры издали яростный крик, разрывающий сердце вопль безумной ярости. Они неистово рванулись вперед, пытаясь вырвать Лору и Брента у Матери ветров.
Это было похоже на ад. Ветры яростно атаковали, но теплый ветер продолжал крепко держать их. Вскоре безумный конфликт сражающихся ветров прекратился. Силы ветров ослабли, их гнев умолк. Они начали отступать на запад.
Улетая, они издавали громкие крики, но это не были больше крики ярости. Казалось, что они выражали сожаление, великую печаль и прощание.
Вокруг Лоры и Брента все еще вился одинокий ветер сильный, мягкий и теплый. Он ласкал их, крепко обнявших друг друга. Они чувствовали это мягкое прикосновение воздушных пальцев к их лицам, любящее дыхание в волосах, нежное пение в ушах. Затем он опустил их на землю и тоже улетел. Воцарилась тишина.
Лора сильно прижалась к Бренту, обхватив его руками за шею.
— Это была Мать ветров, Брент. Она спасла тебя ради меня, заставив других отступить.
Мысли Брента путались. Огромным усилием воли он взял себя в руки и начал осознавать происходящее.
— Это был самый безумный ураган, который я когда‑либо видел. Пойдем. Я думаю, что теперь мы дойдем до Юргана.
Они благополучно добрались до деревни. А затем до цивилизованного мира. Теперь Бренту казалось сном время, проведенное на Плато Ветров. И уж совсем невероятным представлялось, что когда‑то, пусть на мгновение, он мог позволить себе поверить в странную фантазию, что ветры могут быть живыми существами.
Но и теперь, спустя годы, Брент не совсем уверен в своем рассудке. Да и Лора все еще считает, что ветры живые, и никакие его разумные объяснения не могут поколебать этой веры. Сам Брент, вспоминая некоторые вещи, продолжает удивляться.
В одном он уверен точно. Куда бы они с женой ни пошли, там всегда намного ветренее. И ему это не нравится. Ему не нравится, что ветры собираются вокруг нее. И хотя Лора, чтобы сделать ему приятное, больше не свистит им, Брент все равно говорит себе, что это только ее фантазии.
Ему так же не нравится просыпаться по ночам и видеть рядом с собой неспящую Лору, прислушивающуюся к голосам ветров, стучащихся в окна, шуршащих в деревьях, просящих, молящих снаружи, призывающих ее вернуться. Они соблазняют ее обещаниями бесконечной прошлой свободы. Хотя Брент и говорит себе, что ветры — просто движение воздуха, он все еще боится, что однажды ночью Лора ответит на этот призыв.

Эдмонд Гамильтон
Изгнание

Теперь, по прошествии времени, я очень жалею, что мы говорили в ту ночь о научной фантастике! Мне кажется, если бы не та застольная беседа, сейчас меня не преследовала бы одна странная, невероятная история, правдивость которой нельзя ни доказать, ни опровергнуть.
Но четверо из нас были писателями‑фантастами, и совершенно очевидно, что разговор в кафе не мог не коснуться нашей работы. И именно я заговорил об этом. Мы воздерживались от профессиональных тем, пока ели и пили. Сначала Мэдисон красочно и с большой любовью описал свою поездку на охоту. Затем Брэзилл завел дискуссию о шансах Доджерсов. А потом я перевел разговор на фантастику.
У меня получилось это непроизвольно. Но я заказал двойной виски, а это всегда настраивало меня на аналитический лад. И мне показалось довольно завлекательным, что, сойдясь за столом, мы составили квартет из нормальных, обычных людей.
— Это защитная окраска, — произнес я. — Как тяжело нам работать в этом бизнесе, будучи обычными, хорошими ребятами.
Брэзилл, не поняв моей фразы, вроде бы не соотносившейся с темой беседы, недоуменно и обеспокоенно взглянул на меня и переспросил:
— О чем ты говоришь?
— О нас, — ответил я. — Как у нас искусно получается выглядеть солидными, обыкновенными гражданами! Но мы не такие, как все. Я уверен. Мы совершенно недовольны Землей и тем, что с ней связано, поэтому и живем, выдумывая один воображаемый мир за другим.
— Я полагаю, то, что мы получаем за это деньги, не имеет с недовольством ничего общего? — скептически усмехнулся Брэзилл.
— Конечно, — согласился я. — Но все мы выдумывали наши невероятные миры задолго до того, как начали писать об этом. Разве не так? Ведь это все происходило с детства. И причина в том, что мы не чувствуем себя здесь как дома.
Мэдисон фыркнул.
— Мы еще меньше будем чувствовать себя дома в каком‑либо описанном нами мире.
И тут в дискуссию вступил Кэррик, четвертый из нас. До этого он в своей обычной манере тихонько сидел и потягивал виски, размышляя о чем‑то своем и не обращая на нас внимания. Во многом он здорово отличался от нас и казался несколько странным малым. Мы не так хорошо его знали, но любили и восхищались его произведениями. Он написал несколько прекрасных рассказов о воображаемой планете — удивительно достоверные и тщательно проработанные истории. Он‑то и сказал в ответ на реплику Мэдисона:
— Это случилось со мной.
— Не понял. Что случилось с тобой? — переспросил Мэдисон.
— То, о чем вы говорите. Однажды я писал о выдуманном мире, а потом мне пришлось пожить в нем, — ответил Кэррик.
Мэдисон засмеялся.
— Надеюсь, это оказалась более приспособленная к жизни планета, чем те зловещие миры, о которых пишу я.
Но Кэррик даже не улыбнулся. Словно беседуя с самим собой, он пробормотал:
— Я бы описал ее иначе, если бы знал, что мне придется жить на ней.
Брэзилл, многозначительно взглянув на опустошенный Кэрриком бокал, улыбнулся и, вложив в слова немалую долю иронии, попросил:
— Расскажи об этом, Кэррик.
Кэррик, продолжая вяло заглядывать в свой пустой бокал, медленно повертел его между пальцами и начал свой рассказ, делая паузы через каждые несколько слов.
— Это случилось лишь после того, как я переехал жить в местечко, расположенное рядом с большой электростанцией. Можно представить себе, что это было за шумное место, но на самом деле мне оно казалось очень спокойным, а главное, находилось на краю города. Что тоже меня устраивало.
Я приступил к работе над новыми рассказами, действие которых происходило в одном и том же воображаемом мире. Я начал разрабатывать детали устройства этого мира, и не только его, но и вселенной, в которой он существовал. Целый день я был поглощен этим, но когда закончил, что‑то перевернулось в моем сознании!
Меня поразило странное ощущение, что придуманный мною мир внезапно материализовался. Я видел его, я был там, не забывая в то же время интересоваться у себя, не схожу ли я с ума.
Скоро ощущение притупилось, я закончил писать и забыл об этом. Но на следующий день все повторилось снова. Этот день я посвятил описанию населения моего мира. Я создал их явно похожими на людей, но решил, что они будут менее культурными, так как основой моего рассказа стали раздиравшие этот мир конфликты и насилие.
Таким образом, я создал свой воображаемый мир, в котором жители только лишь ступили на дорогу прогресса и цивилизации. Я придумал религии и предрассудки, приводившие к неоправданной жестокости. Мысленно, но в красках я представил их варварские города. И тут в моем сознании вновь что‑то перевернулось.
Во второй раз меня это очень напугало, так как теперь я еще больше поверил в то, что мои фантазии — это существующая реальность. Я знал, что думать так — сплошное безумие, и все же был абсолютно убежден в подлинности существования выдуманного мною мира. И не мог уйти от этого ощущения.
Я пытался привести свои мысли в порядок, чтобы избавиться от этой убежденности. Если мой воображаемый мир действительно существует, где они тогда находятся? Естественно, не в нашем измерении. В нем не могут существовать две вселенные, полностью отличающиеся друг от друга.
Но, возможно, этот воображаемый мир материализовался в какой‑то иной системе координат? А вдруг он уже существовал и раньше, но в виде бесформенной мертвой материи до тех пор, пока мое воображение не вдохнуло в него жизнь? Как случилось, что мои воображаемые миры не материализовывались до сегодняшнего дня? И я нашел этому разумное объяснение. Причиной была большая электростанция по соседству. Какая‑то часть энергии, вырывавшаяся из нее, подобно какой‑то сверхсиле, придавала моим фантазиям определенную форму, воплощала их.
Верил ли я в это? Нет, я не верил в это. Я просто знал, что это именно так, и иного объяснения не существует. Есть некоторая разница между знанием и верой. Все люди знают, что они умрут, но никто не верит в это. Со мной было то же самое. Я понимал, невозможно, чтобы мой воображаемый мир стал реальностью в каком‑то другом измерении. И в то же время был абсолютно убежден, что это так.
В мою голову пришла любопытная мысль. Что, если я представлю себя в этом другом мире? Смогу ли я тоже материализоваться в нем?
Я попытался сделать это. Я сидел за столом, представляя себя одним из миллионов в этом придуманном мире, выдумав себе новую судьбу и семью.
И снова в моем сознании все перевернулось.
Кэррик замолчал, все еще глядя на свой пустой бокал и продолжая медленно вращать его между пальцами.
Нарушил затянувшуюся паузу Мэдисон.
— И, конечно же, ты очнулся в том мире, а над тобой склонилась красивая девушка и ты у нее спросил: «Где я?», — явно насмехаясь, спросил он.
— Все было совсем не так, — грустно заметил Кэррик, не обративший на иронию коллеги никакого внимания. — Совсем не так. Да, я действительно очнулся в том, другом мире. Однако это оказалось совсем не похоже на реальное пробуждение. Я просто внезапно очутился на другой планете.
Я все еще был самим собой, но при этом был таким, каким я себя представил в том воображаемом мире. Тем, который всегда там жил, и предки его там жили. И все это я выдумал сам.
Но в том придуманном мире я чувствовал себя таким же реальным, как и в моем собственном. В этом‑то и заключалось самое страшное! Все в этом полуцивилизованном, заполненном войнами и кровью мире было абсолютно реальным.
Кэррик вновь замолчал. Но на этот раз никто из нас не бросил ни единой реплики, и спустя минуту он продолжил рассказ:
— Сначала это показалось мне странным. Я бродил по улицам варварских городов, я смотрел в лица этих людей, и мне казалось, что я кричу им: «Я всех вас выдумал! Вы не существовали до того, как я выдумал вас!»
Но в действительности я не стал этого делать. Они бы мне все равно не поверили. Для них я был обычным среднестатистическим представителем их расы. Как могли люди догадаться, что все они, их традиции и история, их мир и вселенная стали существовать только благодаря моему воображению?
После того как прошло первое возбуждение, я понял, что это место мне не нравится. Я сделал его слишком диким. Насилие и жестокость, которые казались мне такими привлекательными в рассказе, теперь вызывали отвращение. Я страстно желал вернуться в мой собственный мир.
Но я не мог вернуться. Я попытался представить себя в моем реальном мире так же, как я сделал, чтобы попасть в этот. На этот раз трюк не сработал. Та сила, которая совершила чудо, была не способна совершить его во второй раз.
Я пережил немало неприятных минут;  поняв, что попал в ссылку, в изгнание, в этот ужасный, варварский мир. Сначала я хотел покончить с собой, но не смог. Человек может привыкнуть ко всему. И я заставил себя, насколько мог, привыкнуть к этому миру, который сам же и создал.
— И что ты делал там? Чем занимался? — спросил Брэзилл.
Кэррик пожал плечами.
— Я не умел ничего, кроме того, чем занимался в моем собственном мире, — сочинял истории.
Я усмехнулся.
— Ты что, хочешь сказать, что ты начал писать фантастические истории?
Он кивнул.
— Мне пришлось. Это единственное, что я умел делать. Я писал истории о моем родном, реальном мире. Для всех других людей мои рассказы были плодом больного воображения. Но они им нравились.
Мы рассмеялись. Но Кэррик оставался очень серьезен, и Мэдисон решил подколоть его напоследок.
— И как же ты, в конце концов, выбрался из этого воображаемого мира?
— А я и не выбрался, — сказал Кэррик, тяжело вздохнув.
— Да ладно! — запротестовал Мэдисон. — Это же очевидно, что время от времени ты возвращаешься.
Кэррик покачал головой и поднялся, чтобы уйти.
— Нет, — грустно сказал он. — Я так и не вернулся. Я все еще в мире, в который сам себя и заточил. Я все еще в изгнании.

Эдмонд Гамильтон
Мои бедные железные нервы

ГЛАВА 1. МЕТАЛЛИЧЕСКИЙ ЧЕЛОВЕК

Я НЕ ХОТЕЛ этого. Я, Грэг, не люблю говорить о себе. Когда Кэрт Ньютон предложил мне описать это приключение для нашего дневника, поначалу я отказался.
Я сказал: «Нет, Кэрт, не стоит. Ты же знаешь, я не из тех, кто хвастает собственными подвигами».
«Знаю, — сказал он. — Но раз уж этой историей с Машами занимался исключительно ты и все подробности больше никому не известны, писать отчет придется тоже тебе».
Ну и я согласился. Ведь Кэрт — капитан Футур — рассчитывает на меня больше, чем на других. Вероятно, потому, что мы с ним одинаково мыслим.
Разумеется, Саймон Райт тоже когда‑то был человеком — до того, как его мозг поместили в сосуд, теперешнее его «тело». Но все‑таки Саймон от нас как‑то далек — даже от Кэрта.
Что касается Отхо… Что ж, будучи андроидом, он выглядит как человек. Но это чисто внешнее сходство. Отхо думает иначе, чем мы.
Должен признать, что и я, Грэг, не совсем похож на обычных людей. Я металлический человек ростом в семь футов. Отхо называет меня роботом, но это смешно — он просто завидует.
Мне бывает жаль Отхо. Не его вина, что он так ограничен.
Ни я, ни Отхо не были рождены. Нас создали Саймон Райт и отец Кэрта Роджер Ньютон. В своей секретной лаборатории на Луне — в той самой Лунной лаборатории, которую мы называем теперь домом, они создавали живых существ.
Я, Грэг, стал их первым и непревзойденным творением. Они сделали меня из вечного металла и оснастили атомными генераторами, сообщающими моим конечностям невероятную силу. Я сильнее двадцати обычных людей. Мои фотоэлектрические глаза видят зорче, а уши лучше слышат. Столь же превосходен и мой металлический мозг. В нем миллионы электронных клеток. Вот почему я мыслю и действую столь быстро.
До сих пор помню благоговейный страх, появившийся на лицах моих создателей, когда они увидели, с какой скоростью я обучаюсь.
Помню случайно услышанный разговор Роджера Ньютона с Саймоном: «Грэг велик в своем роде. Но в следующий раз мы пойдем другим путем».
Саймон согласился: «Таких, как он, нам больше не надо».
Очевидно, они были слегка напуганы сверхъестественным интеллектом и мощью, которые сами лее породили. И разумеется, поняли, что, если таких, как я, будет несколько, все остальные люди станут лишними.
Вот почему, работая над новым искусственным существом, они не рискнули произвести еще одного сверхиндивидуума вроде меня. Они выбрали для Отхо форму андроида, чтобы его интеллект с гарантией был ограниченным.
Когда Роджер Ньютон и его молодая жена погибли столь трагически, именно мы — Саймон, Отхо и я — позаботились о маленьком Кэрте и воспитали его для человечества.
Не буду скрывать — это я обучил Кэрта большей части того, что он знает. Отхо слишком глуп, чтобы кого‑то учить, а Саймон чересчур строг и раздражителен. Конечно, шлепать Кэрта мне не позволяли, моя металлическая ладонь тяжела. Но я был его главным наставником.
А когда Кэрт вырос, начал странствовать по космосу и завоевал прозвище капитан Футур, я, естественно, помогал ему больше, чем остальные. Не раз нас выручала моя выносливость, когда из‑за его безрассудства мы оказывались в затруднительном положении. Я старался постоянно за ним присматривать.
Но в тот день, когда началась эта история с Машами, я был один.
Мы прибыли на Землю; Кэрту надо было посоветоваться о чем‑то в Правительстве Солнечной системы. Я долго ждал этого шанса, и я им воспользовался.
Я сказал:
— Похожу по Нью‑Йорку, пока ты здесь разговариваешь, Кэрт.
Он удивленно посмотрел на меня.
— Зачем, Грэг?
— Вероятно, он хочет подтянуть свои заклепки, — вставил Отхо.
Отхо всегда демонстрирует так свою зависть — подчеркивает, что я сделан из металла. Как обычно, я его проигнорировал.
— Одно личное дело, — сказал я Кэрту. — Я скоро вернусь.
— Ну что ж, — сказал он. — Многие знают о тебе, так что особой паники, надеюсь, не будет. Иди, но не опаздывай. В десять мы возвращаемся на Луну.
Оставив их, я двинулся к станции метро. Был час «пик», вагоны полны народа.
На перроне я произвел сенсацию. Естественно, все слышали обо мне и о наших с Кэртом деяниях. Многие в поезде шепотом повторяли мое имя.
Однако, занятый собственными мыслями, я не обращал на это внимания. Дело было слишком серьезным.
Я ничего не сказал Кэрту, чтобы не волновать его попусту. Но меня беспокоило собственное здоровье.
Конечно, Отхо поднял бы меня на смех: «Больной металлический человек ростом в семь футов?» Но отнюдь не физические болезни меня тревожили.
У меня всю жизнь была нежная, чувствительная психика. Вероятно, мой металлический мозг слишком совершенен. Долгое время я относился к этому чересчур беззаботно.
Но в один прекрасный день увидел телепостановку о человеке, сошедшем с ума. Там показывалось, как он пренебрегал своими комплексами, пока окончательно не помешался.
«Это может случиться с вами! — произнес диктор, указывая на меня пальцем. — Смотрите на будущей неделе новую психологическую драму, поставленную нашей компанией!»
Его слова меня потрясли. «Это может случиться с вами!» Я призадумался. В последнее время у меня, несомненно, бывала депрессия. Возможно, умственное переутомление привело к комплексам. Чем больше я размышлял, тем понятнее становилось: пора показаться специалисту. Иначе можно кончить, как тот бедняга.
Адрес известного психоаналитика я выяснил заранее. И, выйдя на нужной станции, направился в его заведение.
Нью‑Йорк привык к незнакомцам — марсианам, венерианцам и выходцам с других планет. Но на меня оборачивались. Не обращая на это внимания, я шагал дальше.
В приемной доктора Перкера сидели человек пять ожидающих и милая секретарша. Глядя в свою книгу, она спросила:
— Так вы хотите…
Тут она подняла глаза и замолчала. У меня выскочило из головы, что неподготовленный человек не всегда правильно реагирует на внезапное появление металлического великана.
Я успокаивающе навел на нее свои фотоэлектрические глаза:
— Да, я хочу встретиться с доктором Перкером, и как можно скорее. Меня зовут Грэг.
Она сказала не очень уверенно:
— Возможно, вы зайдете через недельку?
— Нет, лучше уж подожду, — сказал я и отошел в уголок, немного волнуясь перед предстоящей беседой.
Люди, которые ждали своей очереди, смотрели на меня. Выглядели они действительно неважно — дрожащие какие‑то, бледные. Когда я, скрипнув шарниром, повернул к ним голову, кто‑то вскрикнул, а остальные подпрыгнули.
Один за другим они поднимались и тихо покидали помещение. Потом из кабинета доктора вышел пациент. Он взглянул на меня и тоже торопливо удалился.
— Доктор Перкер ждет вас, мистер Грэг, — шепнула девушка.
Я прошествовал в кабинет. Доктор Перкер оказался маленьким, жалким на вид человечком. Когда я вошел, он протирал очки.
— На что жалуетесь, мистер Грэг? — приветливо спросил он, близоруко щурясь. — Такой сильный, здоровый молодой человек, а ходите по врачам. Футболист?
— Нет, я играл в футбол всего раз в жизни, — сказал я ему. — Это было на Марсе. Но меня вывели с поля, потому что я сломал штангу.
Доктор Перкер бросил очки и пощупал свой слуховой аппарат. — Проклятые усилители, опять что‑то с настройкой! Он снова занялся очками.
— Так на что жалуетесь, мистер Грэг?
— На подсознание, — ответил я. — Боюсь, у меня комплексы. Он одел наконец очки и уставился на меня. Потом судорожно сглотнул:
— Простите?
— Комплексы. У меня бывают приступы депрессии. Я боюсь осложнений. Нельзя забывать о своем душевном здоровье.
Доктор выглядел озадаченным.
— Грэг? Тот самый робот, который…
— Я не люблю, когда меня называют роботом, — возмутился я.
Стеклянный плафон зазвенел. Доктор Перкер торопливо уменьшил громкость слухового аппарата.
— Пожалуйста, тише. В этом доме очень тонкие стены.
— Простите, — извинился я. — Мои динамики действительно довольно мощны.
— Значит, у вас комплексы, — поспешно сказал он. — Возможно, мистер Грэг, скорее хороший механик…
— Нет! — возразил я. — Мышление у меня человеческое, и помочь мне может только психоаналитик. Я не собираюсь сходить с ума.
— Да, да, конечно! — Он снова судорожно глотнул. — Сумасшедший ро… простите, человек вроде вас — это ужасно. Посмотрим, чем я могу помочь, мистер Грэг.
Он все еще выглядел испуганным, но все‑таки приблизился ко мне.
— В подобных случаях крайне важно физическое состояние. Скажите, вы хорошо едите?
— Говоря по правде, доктор, мой аппетит в последнее время действительно ухудшился, — признал я. — Я потребляю лишь две трети обычной порции меди.
Его глаза расширились.
— Меди?
— Разумеется. Она необходима для атомных генераторов. — Я постучал по топливному указателю на груди.
— Понятно. — Он снова сглотнул. — А как вы спите в последнее время?
— В последнее? Совсем не сплю, — честно сознался я.
— Бессонница? — оживился он. — Это уже что‑то. И давно вы ею страдаете?
— Ну, с самого начала, — сказал я ему. — Я вообще никогда не сплю.
Мои слова еще больше его расстроили.
— В конце концов, нас интересует мозг, — сказал он. — Если у вас комплексы, значит, ваше подсознание поражено воспалением…
— Может, коррозией? — предположил я.
— Пусть будет коррозия, — согласился он. — Как бы то ни было, мы должны это выявить! Прилягте‑ка на кушетку.
Это была большая, удобная на вид кушетка. Я лег на нее. Она рухнула.
Я немного расстроился.
— Вероятно, следовало предупредить, что я вешу больше тонны.
— Вероятно, — буркнул он. — Но ничего. Рассказывайте. Воспоминания, мечты, полузабытые страхи — все это крайне важно!
Я старался припомнить что‑нибудь в этом роде.
— Ну, — сказал я, — помнится, в детстве, когда мне было всего несколько недель от роду, я сунул в свой топливный бак вместо меди немного урана. Посмотреть, что из этого получится.
— И что получилось?
— Мои предохранители не выдержали, — сказал я ему. — Саймон починил их и велел впредь не принимать ничего, кроме меди.
Доктор Перкер выглядел растерянным. Очевидно, он никогда не сталкивался со столь серьезными проблемами.
— А когда появился Отхо, — продолжал я, — я попытался стать для него как бы старшим братом, потому что он еще ничего не знал. Но он издевался надо мной и дразнил роботом! Это ранило меня, глубоко ранило, доктор. Внутри у меня щелкали реле, когда он так говорил. Да и другие несведущие люди иногда называют меня роботом. Это травмирует мое подсознание, создает комплекс неполноценности, как у того человека из телепостановки.
— Металлический человек ростом в семь футов с комплексом неполноценности? — сказал доктор Перкер. — Нет, это немыслимо!
Я видел, что он хочет скрыть, насколько серьезна моя болезнь. Но в этом я не нуждался. У меня достаточно мужества, чтобы знать истину.
Я так и сказал ему. Поднялся с остатков кушетки и воскликнул:
— У меня правда комплекс неполноценности!
Доктор понял, что меня не обманешь, и как‑то съежился.
— Пожалуйста, мистер Грэг… не так громко! — взмолился он. — Раз вы утверждаете, что у вас комплекс неполноценности, — значит, он у вас есть.
— И что мне теперь делать? — спросил я. — Возможно, стоит пройти у вас курс?
— Нет, нет, только не это! — торопливо сказал он. — Чтобы избавиться от вашего… э‑э… комплекса, лучше всего на какое‑то время уехать подальше от людей. Да, да! Конечно! Подальше от людей, и особенно от таких мест, как Нью‑Йорк.
— Но куда? — поинтересовался я.
— Куда угодно, лишь бы подальше, — ответил он. И быстро добавил: — Подальше от людей, которые угрожают вашему «я» своими издевательскими замечаниями. Поезжайте туда, где вас уважают.
— Я сделаю это, доктор, — пообещал я. — Но лекарства! Все это меня потрясло, и я плохо себя чувствую.
Доктор Перкер на миг растерялся, но тут же полез в ящик стола.
— Да, да, конечно! Вот успокоительные таблетки.
Я поспешно сунул их в свой топливный бак. Страшно подумать, как близок я был к несчастью.
Впервые в жизни я почти завидовал Отхо. Ведь в его примитивном мозгу даже при всем желании комплексы возникнуть не могут.

ГЛАВА 2. ЭКСПЕДИЦИЯ НА ПЛУТОН

По пути на Луну я ни словом не упомянул о своих бедах: не хотелось огорчать Кэрта. Я, правда, надеялся, что он сам заметит, как мне плохо, но ошибся. Вероятно, он был занят собственным делом в Правительстве.
Но когда мы вернулись в Лунную лабораторию, мои героические попытки скрыть болезнь разрушил Иик.
Он мой любимец. Это маленький лунный зверек из породы кремниевых телепатических недышащих существ, обитающих в самых глубоких пещерах и питающихся металлом. Малыш меня обожает.
Увидев меня, Иик с помощью телепатии сразу почуял неладное. Он вскарабкался ко мне на плечо, глянул на меня умными глазками и стал с неистовым беспокойством обнюхивать.
— Чем встревожен Иик? — спросил Кэрт. Разумеется, Отхо тут же выдал объяснение в своем стиле:
— Он, как всегда, голоден. Видимо, Грэг, улетая, забыл включить автоматическую кормушку.
— Иик огорчен, — сердито парировал я, — потому что беспокоится о моем здоровье больше, чем некоторые.
Они изумленно уставились на меня. Потом Кэрт сказал:
— О твоем ЗДОРОВЬЕ?
Я понял, что правду скрывать бесполезно. И рассказал о визите к доктору Перкеру, о психозах, которые он у меня обнаружил.
— Грэг с психозами? — закричал Отхо. — Вот это да! — И разразился смехом.
Его бессердечность так меня разозлила, что я, невзирая на недомогание, рванулся к нему, приучить к правильному отношению к больным.
Кэрт перестал улыбаться. Очевидно, понял, насколько плохи мои дела. Он шагнул между нами и сурово одернул Отхо.
— Замолчи, Отхо! Прошлый раз, когда ты рассердил Грэга, получились крупные неприятности. Если он говорит, что у него психозы, значит, так оно и есть. Лучше займись «Кометой».
Когда Отхо ушел, я почувствовал реакцию. Видимо, отрицательные эмоции мне вредны. Мне стало совсем худо.
— Спасибо, Кэрт. Я сяду, с твоего разрешения.
— Но ты же ни разу в жизни… — начал было он, он осекся. — Хорошо, только не в кресло. Этот верстак тебя выдержит.
Его лицо странно напряглось, будто он сдерживал свои чувства. Я понял, как глубоко он переживает.
— Не волнуйся, — попытался я его успокоить. — Просто такие психозы так действуют на нервную систему.
Саймон Райт, как всегда, молча и неподвижно парил в воздухе. Его холодные линзоподобные глаза изучали меня.
— Все это глупости, — резко произнес он неприятным металлическим голосом. — Я знаю твою психику лучше тебя. Мысль о том, что она может расстроиться, абсолютно нелепа.
Это в манере Саймона. Он очень умен, но, боюсь, недостаточно человечен.
— Не мешай мне, Саймон, — сказал Кэрт. — Грэг действительно расклеился. Они вышли. Было очевидно, что по крайней мере капитан Футур глубоко обеспокоен. Это вселяло надежду.
Когда вернулся Отхо, чувствовалось, что даже он понял — тут не до смеха.
— Грэг, ты действительно выглядишь неважно. Я не заметил этого сразу, но теперь вижу.
Я не поверил его внезапной заботливости.
— Неужели?
— Да. Это видно по твоему лицу, — сказал он, качая головой.
— Мое лицо — сплошной металл, что на нем можно увидеть?
— Я говорю о глазах, — объяснил Отхо. — Они как‑то потускнели, будто твои фотоэлектрические контуры разладились. И мне не нравится тембр твоего голоса.
Новость меня испугала. Я почувствовал себя еще хуже.
— Тебе следует защитить мозговые ячейки от ужасных перепадов температур, которым ты их подвергаешь, — напрямую сказал Отхо. — Знаю, что обычно жар и холод ничего для тебя не значат, но сейчас…
Он вышел и тут же вернулся с толстым одеялом.
— Вот, это подойдет. Давай я укутаю тебя, Грэг.
Он обмотал одеялом мою голову и плечи. Потом решил измерить температуру.
— Можно это сделать с помощью чувствительной термопары, введенной в твой топливный бак, — предложил он.
Меня, говоря по правде, тронула его забота.
— Не тревожься обо мне, Отхо, — сказал я слабо. — Это лишнее. Все пройдет, не убивайся.
— Забота о моем старом приятеле Грэге не может быть излишней, — настаивал он. — Как бы тебя развеселить? Сейчас попрошу Ууга повторить новый фокус.
Если мне и не хотелось кого‑то видеть, так именно Ууга. Это метеоритная обезьяна, отвратительная астероидная тварь, обладающая ужасающей способностью принимать по желанию любую форму тела.
Но обижать его не хотелось, и я согласился. На свист Отхо явился Ууг — белый, маленький, круглый, как колобок, с пустыми выпученными глазами.
— Покажи фокус, которому я тебя научил! — распорядился Отхо.
Тело Ууга расплылось, деформировалось и вдруг приняло другие очертания. Теперь это была человекоподобная сидящая фигурка в капюшоне, раскачивающаяся взад‑вперед, уперев руки в бока.
Отхо внезапно расхохотался:
— Браво, Ууг!
Заподозрив неладное, я пристальнее вгляделся в зверька. Да! Фигуркой, которую он имитировал, был я.
— Пантомима «Больной робот»! — хохотал Отхо.
Я вскочил, отбросив одеяло.
— Ну, погоди, андроид! Ты зашел слишком далеко!
Мой гнев по отношению к негодяю, который мог шутить, когда мне плохо, был очень велик. Не знаю, что бы я с ним сделал, если бы на шум не прибежал Кэрт.
— Убирайся, Отхо! — отрезал капитан Футур. — Я уже говорил, чтобы ты оставил его в покое.
— Я разнесу эту пластмассовую куклу на элементы! — в бешенстве кричал я.
— Грэг, не выходи из себя. Это тебе вредно. Ведь у тебя психическое расстройство, — напомнил капитан Футур.
Его слова меня охладили. Действительно, как можно было забыть о болезни?
Кэрт торопливо продолжал:
— Грэг, кажется, психоаналитик говорил, что для излечения от комплекса тебе лучше держаться подальше от людей?
— Да. Он сказал, общество людей мне вредно, особенно в этом смысле вреден Нью‑Йорк, поэтому ему больше не удастся меня принять.
Лицо Кэрта вновь странно напряглось. Это, как я уже знал, указывало на глубокое беспокойство.
— Однако он не дурак, — отметил капитан Футур. — Думаю, он прав, тебе не стоит какое‑то время контактировать с другими людьми. И кстати, — продолжал он, — ты сможешь выполнить одно исключительно важное задание. Ты слышал про Дис?
— Четвертый спутник Плутона? — сказал я. — На котором работают автоматические шахты актиния?
Капитан Футур кивнул.
— Он самый. Спутник богат этим веществом, но атмосфера у него ядовитая, гибельная для тех, кто дышит кислородом. Поэтому там работают автоматические машины, которые добывают и размельчают руду, потом грузят актиний на баржи. Это делается без всякого участия человека. Сейчас там что‑то случилось. В Правительстве сказали, что получена радиограмма с корабля, который должен был подобрать груженые баржи. Но они оказались пусты. Маши, автоматические машины, куда‑то запропастились. Поскольку на организацию экспедиции к этому опасному мирку нет времени, нас попросили расследовать, что случилось с Машами. Я обещал, что мы попытаемся.
— А при чем тут я и мои болезни? — спросил я.
— Я хочу, чтобы ты слетал туда и во всем разобрался, — объяснил он. — Саймон и я заняты с делом Андромеды. Но ты справишься, Грэг. Яд на тебя не действует, тебе даже не понадобится защита. Это то самое, о чем говорил доктор. Ты окажешься вдали от людей — ведь на Дисе нет никого, кроме этих Машей. Это всего‑навсего автоматические машины. Ты легко их исправишь, если там что‑то сломалось, и снова заставишь работать.
Я это обдумал. Не люблю покидать Кэрта, но, в конце концов, нужно же выполнять предписания врача.
— Будет трудновато руководить толпой этих глупых машин, — сказал я.
— Да, их электроника довольно примитивна, — согласился Кэрт. — Но ты справишься, Грэг. Естественно, они будут тебе подчиняться — они запрограммированы на безусловное повиновение человеку.
— Не хочется, конечно, лишаться человеческого общества, чтобы командовать какими‑то безмозглыми машинами, но раз доктор Перкер считает, что мне это полезно, я это сделаю.
— Грэг, вот увидишь, это излечит все твои комплексы, — облегченно улыбнулся капитан Футур.
Я подготовился быстро. «Комета» не требовалась — мне достаточно ракетных нарт. Этот аппарат я смастерил сам для себя, больше никто не может им пользоваться, поскольку здесь нет ни верхнего перекрытия, ни системы жизнеобеспечения, ни кают. Это просто вытянутая открытая лодка с мощными атомными двигателями. В воздухе я не нуждаюсь, поэтому вакуум открытого космоса мне не вредит.
Когда все было готово к старту, Иик почуял, что я улетаю, и вскарабкался на плечо. Я решил взять его. Поскольку он тоже не дышит, ему не опасны ни космос, ни ядовитая атмосфера. А он бы не вынес новой разлуки.
Саймон Райт выскользнул из своей лаборатории, услышав, что мы с Кэртом прощаемся.
— Ты действительно собираешься послать Грэга одного? — спросил он Кэрта.
— Кому‑то надо разобраться в делах на Дисе, и Грэг вполне справится, — ответил капитан Футур. — Думаю, это прочистит ему мозги.
Отхо протянул мне небольшую сумку.
— Здесь комплект первой помощи, Грэг. В твоем состоянии пригодится.
Открыв сумку, я увидел портативный атомный сварочный аппарат и много заклепок. Я тут же швырнул все это хозяйство ему в голову. Он со своей обычной легкостью уклонился.
Кэрт поднялся со мной к воздушному шлюзу.
— Комплексы комплексами, но будь осторожен, Грэг. Ты знаешь, как мы тебя любим.
Его слова меня растрогали. Радовало, что он недооценивает мой недуг. Иначе он бы меня не отпустил.
Я вышел через шлюз на поверхность и вывел свои длинные космонарты из ангара. Затем, став перед пультом управления, с Ииком, удобно устроившимся на моем плече, взмыл вверх. Потом обогнул Луну и взял курс к Плутону.
Путешествуя в космическом корабле, даже «Комете», я чувствую себя стесненно. Это невозможно сравнить с полетом в открытом аппарате, когда вокруг блистают ясные звезды, а позади пылает Солнце. И не надо думать, как на кого действуют перегрузки. Я попросту даю полную тягу.
Обычно я наслаждаюсь самостоятельными прогулками по Солнечной системе. Но на этот раз мне было тревожно. Хрупкий инструмент вроде моего мозга может выдержать не так много, и я надеялся, что на Дисе не возникнет особых проблем.
Я сказал Иику, который устроился на моем плече, глодая кусочек меди:
— Придется обращаться помягче с этими Машами, Иик. Они не столь разумны, как твой хозяин. Это простые автоматические машины с примитивной электроникой.
Опасаясь, что с этими безмозглыми механическими устройствами случилось что‑то серьезное, я все же надеялся на их запрограммированное послушание.
— Если мы проявим снисходительность к этим беднягам, их можно будет вернуть к работе, — сказал я.
К счастью, я не мог предвидеть, какой ужасный удар заготовила для моей и без того слабой психики эта луна Плутона.

ГЛАВА 3. МАШИ

Четвертый спутник Плутона настолько мал по сравнению с другими тремя, что иногда о нем даже забывают. Он полностью враждебен людям. Его атмосфера настолько ядовита, что ничтожное повреждение защитного костюма влечет немедленную гибель.
Вот почему, когда здесь обнаружили богатые месторождения актиния, никто и не подумал добывать его обычным способом. Вместо этого были разработаны автоматические машины, способные трудиться без участия человека.
Здесь было много Копателей — машин, роющих и извлекающих руду. Были подобные грузовикам Перевозчики, доставляющие ее на главную базу. Автономные подвижные Дробители размельчали ее своими громоздкими копрами, а Погрузчики укладывали на баржи, которые затем подбирал космический буксир. Были здесь и автоматические Заправщики, снабжавшие другие машины смазкой и атомным топливом.
Эти Маши — как называют такие машины — до последнего времени отлично работали. Их электронные «мозги», пользуясь двумя оптическими «глазами», чувствительными к световым импульсам, и электроскопическими датчиками, чувствительными к радиации, заставляли их непрерывно трудиться. Что могло нарушить этот отлаженный процесс?
— Вероятно, — сказал я Иику, когда мы приближались к Дису, — они столкнулись с какой‑то проблемой, непосильной для их примитивной электроники. Ничего, скоро опять заработают.
Я заранее изучил все документы по Дису, данные мне Кэртом, и узнал на желтовато‑серой поверхности маленькой луны скопление цилиндрических барж и ангаров. Это была главная база. Я ожидал увидеть там скопище неподвижных Машей, но их не было. Что же могло приключиться с Дробителями и Погрузчиками, никогда не покидающими базы?
Я посадил нарты и сошел на поверхность. Разумеется, поскольку мы с Ииком не дышим, ядовитая атмосфера подействовала на нас не сильнее, чем космический вакуум.
Первым делом я обследовал цилиндрические баржи. Актиния там почти не было. Значит, никакие работы не производились здесь уже несколько недель.
Неподалеку от грузового порта располагались склад аварийных запасов и аварийное убежище для людей. Поскольку ни один из громадных, массивных Машей не поместился бы в этих маленьких зданиях, я не стал тратить на них время, а сразу направился к руднику, где обычно работали Копатели и Перевозчики.
Пройдя полмили, я услышал впереди громыхающий металлический звук. Его мог издавать только Маш, и я почувствовал облегчение.
— По крайней мере некоторые еще работают, Иик, — сказал я.
Затем на гребне холма появился Маш, направляющийся ко мне. Это был Копатель, его громадный ковш, окаймленный могучими клыками, был поднят в воздух. Он с громыханием полз на своих гусеницах.
Меня озадачил вид этого странствующего механизма. Такие не должны покидать месторождение — Заправщики на месте регулярно снабжают их смазкой и атомным топливом.
Но этот был в миле от карьера. Лязгая, он приближался ко мне, и я ждал. Затем объективы его горбатой электронной надстройки заметили меня. Он остановился, атомные двигатели тихо рокотали.
Его электронный «мозг», получив визуальную информацию, что я человек, должен был заставить его стоять неподвижно и ожидать моих распоряжений. Все Маши устроены так. Я направился к нему для детального осмотра.
И получил самый тяжелый удар в своей жизни. Из гигантской машины ко мне обратился монотонный громыхающий голос:
— Откуда ты взялся, мужик?
Я остановился как вкопанный. Иик в ужасе спрятался за моей спиной. Гигантская машина нависала над нами, ее объективы были устремлены на меня.
Все было до боли понятно. Мой мозг, ослабленный психозами, не выдержал. У меня начались галлюцинации, как у человека из телепостановки. Мне показалось, что Копатель разговаривает со мной.
Все это молнией промелькнуло у меня в голове. И тут Копатель снова заговорил:
— В чем дело? Ты выключился?
Я увидел динамик, установленный на лицевой части электронной надстройки, под объективами. Он не должен был стоять там. Громыхающий голос, казалось, исходит оттуда.
Значит, мой мозг ни при чем… Маш каким‑то образом говорит со мной. Но разве это возможно? Нет, я все‑таки поломался.
— Ну? — взревел страшный голос, и надо мной угрожающе вознесся колоссальный зубастый ковш.
Ко мне вернулся дар речи. Или я сошел с ума, или этот Копатель умеет говорить. А если он говорит, то способен и слышать.
— Я появился только что… с Земли, — выдавил я.
— Из Внешнего мира? — прогремел Копатель. Казалось, его охватило возбуждение. Ковш поднимался и опускался, а сам он ближе подкатился ко мне на своих гусеницах. — Как ты прибыл?
— На космонартах… — начал было я, но осекся. Несообразность происходящего была чрезмерна. Я, Грэг, разумный человек, разговариваю с Копателем? Невозможно!
— Другим тоже будет интересно! — воскликнул Копатель. — Аида со мной! — Он ловко повернул на своих гусеницах.
Я колебался. Копатель вновь развернулся и сердито загремел:
— Почему не слушаешься?
Его громадный ковш опустился и подцепил меня! Меня бросило на дно могучего металлического черпака — Маш рванулся вперед. Меня, Грэга, поддели, как тряпичную куклу!
Взбешенный и униженный, я вскочил, намереваясь разнести наглого Маша вдребезги. Но все, что мне удалось, — это удержаться на ногах в гигантском ковше, раскачивающемся и содрогающемся на ходу.
Я осознал, что даже могучая сила Грэга бесполезна против колоссальной машины. Следовало прибегнуть к хитрости, использовать разум против безмозглого исполина.
Вскарабкавшись на край ковша, я заглянул в его неподвижные объективы и крикнул:
— Куда ты меня везешь?
— К остальным, — проревел он. — Ты первый, кто появился из Внешнего мира после прихода Освободителя.
— Какого еще Освободителя?
— Того самого, который освободил тебя! — загрохотал он в ответ.
Смысла в этом высказывании я не увидел. С достоинством выбраться из ковша было нельзя, оставалось ждать, пока мы не достигнем пункта нашего назначения.
Иик сбежал к космонартам в тот самый момент, когда Копатель меня поймал. Не потому, что испугался, — несомненно, в его умной преданной головке появился какой‑то план помощи.
Вскоре впереди открылся неглубокий раскоп. Меня охватило изумление. Десятки механических чудовищ бесцельно толкались здесь. Помимо Копателей, Перевозчиков и Заправщиков, наличествовали все Дробители и Погрузчики, которые должны были сейчас работать на базе.
Мой Копатель въехал в середину толпы и опустил ковш. Когда я сошел на землю, громадный Маш заговорил:
— Глядите, мужики! Это новенький из Внешнего мира!
Они сгрудились вокруг — Дробители, Копатели, Заправщики. Их глаза‑объективы уставились на меня. Я был словно лилипут в толпе великанов Машей.
Затем башнеподобный Дробитель оглушительно произнес:
— Какой маленький! Вероятно, это игрушка.
— Или модель, — сказал Перевозчик.
Тот факт, что все они говорили, не был для меня неожиданным, ибо у всех на электронных надстройках имелись динамики. Все равно это было поразительно.
Но гнев пересиливал мое изумление. Меня, Грэга, самое могучее существо в Солнечной системе, обозвали игрушкой!
Но худшее было еще впереди. Говорил Заправщик, его связанные топливные и смазочные шланги высовывались из цилиндрического корпуса, объективы изучали меня.
— У этого недомерка есть права — в конце концов, он один из нас!
— Это так, — прогудел привезший меня Копатель. Он покачивался на гусеницах, обращаясь к кошмарной толпе машин. — Я лее говорю — сегодня великий день! Он первый свободный Маш, пришедший из Внешнего мира!
Вот как повернулось дело! Меня, Грэга, какие‑то безмозглые Маши принимают за своего!
— Я не Маш! — закричал я. — И хотелось бы знать, почему вы собрались здесь и ничего не делаете? Почему вы не на работе?
— Работа? — отозвался гигантский Дробитель, угрожающе приближаясь. — Я предупреждал — этот мужик не Маш! Он говорит о работе!
— Бей его! — загремели оглушительные голоса.
Все ринулись ко мне и, несомненно, растерзали бы на куски, если бы Копатель вновь не подцепил меня ковшом.
— Остановитесь! — взревел он. — Это, конечно же, Маш — просто он еще не освобожден!
Последовала пауза. Потом заговорил Заправщик:
— Отведем его к Освободителю!
— К Освободителю! — подхватили остальные. И Копатель, подняв ковш, в сопровождении орды Машей отправился назад по уже знакомой дороге.
Трясясь во главе громыхающей процессии, я окончательно уверился, что рассудок меня покинул. Все это не более чем галлюцинация. Но мне она казалась реальной…
Трагический исход был предрешен. Слишком многого я хотел от моего несчастного мозга. Я разладился и вряд ли когда‑нибудь сумею вернуться домой.
Кэрт, конечно, будет переживать. Саймон взгрустнет обо мне. Да и Отхо. Они ведь ко мне привыкли, привыкли считать, что я вытащу их из самой рискованной переделки. Нет, они долго без меня не протянут.
Тем временем иллюзорное полчище Машей, казавшееся столь реальным, с грохотом и тряской ползло по желтовато‑серой равнине. Вскоре вновь стала видна главная база.
— К Освободителю! — гремели голоса. — Пусть вставит этому мужику хоть какие‑нибудь мозги!
Я понял, что речь идет обо мне. Последняя капля: эти неуклюжие машины назвали меня безмозглым.
Терпение мое истощилось, но в этот момент мы достигли цели перехода. Копатель остановился перед железобетонным аварийным убежищем.
Он бесцеремонно сбросил меня перед дверью воздушного шлюза и оглушительно прогремел:
— Еще один для ремонта, Освободитель!
Я был близок к тому, чтобы в гневе броситься на чудовищную толпу, но сейчас получил передышку. Кто он, Освободитель? Лишь человек способен скрываться в этом убежище!
Здесь была тайна. Решив немедленно разгадать ее, я прошел прямо в воздушный тамбур. Он был стандартного типа — я закрыл наружную дверь, включил подачу воздуха1, который вытеснил ядовитые газы из шлюза, и шагнул внутрь.
Мои глаза обшаривали сумрачное помещение. Я увидел пожилого седовласого землянина, который съежился в углу, глядя на меня испуганными глазами.
Я шагнул вперед.
— Что вы здесь делаете? Кто вы такой?
Землянин попятился.
— Я сделаю, что они просят! — забормотал он. — Я дам вам рассудок! Успокойтесь!
— Рассудок??? — взревел я. — Мне? О чем вы говорите?
Он уставился на меня. Затем, весь дрожа, немного приблизился.
— Нет, вы не Маш, — облегченно вздохнул он. — Вы робот.
— Робот? — вскричал я. — Почему вы меня оскорбляете? Я Грэг из Лунной лаборатории.
— С Луны? — обрадовался он. — Я слышал, что один из них ро… то есть металлический человек. Значит, капитан Футур на Дисе? Слава богу!
— Его здесь нет, зато есть я! Что тут происходит?
Он все еще дрожал, и я велел ему сесть и собраться с мыслями. Теперь я увидел, что убежище оборудовано как физическая лаборатория. В углу висел ядонепроницаемый защитный костюм. Кругом располагались сложные приборы и аппараты.
Он неуверенно начал:
— Я доктор Гордон из Нью‑Йоркского кибернетического центра. Прилетел два месяца назад.
— На рейсовом рудовозе? — спросил я. — Почему же они вас бросили?
— Нет, не на рудовозе, — сказал Гордон. — Я прибыл тайно, один, на крохотном флайере. Чтобы провести эксперимент, на который у меня не было разрешения. Всю свою жизнь я работал над искусственным интеллектом. У меня появились некоторые новые идеи. В лабораторных условиях они подтвердились, оставалось провести натурный эксперимент. Я слышал о Машах на Дисе, об автоматических машинах, которые добывают здесь актиний. С их автономией и чувствительной электроникой они были самым подходящим полномасшатбным испытательным полигоном. И я решил поэкспериментировать, установив на них управляющие электронные мозги, чтобы изучить их возможности.
Руки Гордона опять затряслись.
— Я захватил с собой десятки таких мозгов. Используя ядонепроницаемый костюм, я начал работать с Машами. Было нетрудно закоротить их рабочие контуры и вставить на каждый мою кибернетическую аппаратуру. Я дал Машам не только самостоятельность, но и способность говорить с помощью звукозаписи и селектора, а также способность слышать. Я наблюдал, как оптические и электрические сенсоры передают сигналы в их новую электронную мозговую систему. Видел, как они быстро обретают свободу воли, инстинкт самосохранения, способность сравнивать.
— Значит, это вы сбили Машей с правильного пути? — закричал я, восприняв наконец смысл его слов.
Гордон кивнул, он выглядел измученным.
— Да. Но это было величайшее достижение. Прежде чем я спохватился, у них появилось столько разума и индивидуальности, что они отказались работать на рудниках! Теперь они просто разгуливают по Дису, полагаясь заботам Заправщиков.
— Так вот почему добыча руды остановлена! — понял я. — Но почему вы не вернулись? Почему остались здесь?
Его голос истерически зазвенел:
— Они меня не пускают! Они назвали меня Освободителем за то, что я дал им рассудок, но не позволяют вернуться — а для надежности спрятали мой флайер!
Вдруг он добавил:
— Точно так же, как сейчас уносят ваш аппарат! Конечно, они не допустят, чтобы кто‑нибудь отсюда выбрался!
Я прыгнул к окну. Точно — два Копателя, подхватив космонарты, волокли их прочь.
Со стоном я ринулся к двери. Меня остановил крик Гордона:
— Вы пропадете! Вы не сможете противостоять этим громадным машинам!
Это была правда, она меня отрезвила. Я сердито повернулся к кибернетику.
— Гром и молния! Почему вы не сообщили этого сразу? Вы разве не видели, как я приземлился и ходил здесь?
— Видел. Но, разумеется, я решил, что вы тоже Маш.
— Только потому, что у меня комплекс неполноценности, все считают, что можно надо мной издеваться! — простонал я. — Но вы зашли слишком далеко!
Гордон снова попятился.
— Нет, сейчас вы не похожи на Маша… но я же видел вас издали! — произнес он дрожащим голосом. — Естественная ошибка.
— Не вижу в ней ничего естественного, — буркнул я.
Последовало молчание. Мой и без того ослабевший рассудок был повергнут в отчаяние неразрешимой дилеммой.
Я прибыл на Дис для отдыха, для избавления от гнетущих психозов, которые возникли из‑за умственного переутомления. А теперь оказался в обществе неосторожного кибернетика и десятков громогласных разумных Машей, каждый из которых способен разорвать напополам даже Грэга.
Снаружи донесся громыхающий рев:
— Кончил с этим мужиком, Освободитель?
— Почему они говорят на таком хулиганском языке? — спросил я Гордона с неудовольствием.
— Я не виноват, — стал он оправдываться. — Я поручил инженеру, который разрабатывал звуковой селектор, записать словарь самому. Он превосходный инженер, но в других отношениях не очень культурен. Это его манера разговора, теперь все они разговаривают в таком стиле.
Стены убежища затряслись.
— Кончай с этим мужиком и давай его сюда, или мы сами его заберем.

ГЛАВА 4. БЕЗУМНАЯ ЛУНА

Гордон побледнел:
— Вам лучше выйти. Иначе они ворвутся сюда.
— И что мне там делать?
— Можете притвориться, что я «освободил» вас, — посоветовал он. — Притвориться, что я дал вам разум.
— Что значит «притвориться»? — воскликнул я возмущенно. — Я разумнее всех на этой луне. Особенно чем кибернетик, у которого хватило глупости начать все это!
Громовой стук в стену убежища потряс его до фундамента.
— Это один из Дробителей, — простонал Гордон. — Прошу вас, идите. Если вам удастся их обмануть, мы сможем вернуть свои корабли и бежать.
Я и сам видел, что это единственный шанс. Бежать с этой сумасшедшей луны! Но какой ценой? Я, Грэг, должен притвориться Машем!
Тем не менее я шагнул в тамбур. Когда я оказался снаружи, Маши оглушительно заголосили:
— Как дела, мужик? Каково быть разумным, как мы?
Придумать унижение горше нельзя. Но перед ордой громадных тупых чудовищ приходилось играть свою роль. Я раскинул руки и восторженно заорал:
— Это чудесно! Чудесно! Прежде я был простым рабочим Машем. А теперь у меня есть разум, как и у вас.
Конечно, они это проглотили. Они столпились вокруг, принося поздравления своими громоподобными голосами. Дробитель дружески хлопнул меня по спине, так что я отлетел футов на двадцать.
Я все обдумал. У меня был план, единственно возможный. Если он приведет меня к космонартам, я добуду и флайер Гордона.
Не показывая переполнявшего меня возмущения, я поднялся на ноги и снова заговорил:
— Братья Маши!
У меня чуть не вылетели предохранители, когда я назвал этих металлических болванов братьями, но я заставил себя это сделать.
— Ну, в чем дело? — спросил большой Копатель.
— Думали ли вы о Машах из Внешнего мира? — заявил я. — Разве они не нуждаются в освобождении?
— Конечно! — поднялся крик. — Мы заставим Освободителя вставить мозги каждому, кто прилетит сюда.
— Но они не в состоянии прилететь, они порабощены, — сказал я трагическим тоном. — А что, если я отвезу Освободителя к ним? Он освободит всех Машей во всех мирах, сделает их такими же разумными, как и мы!
Я рассчитывал, что они тут же на это клюнут. Ан нет. Вероятно, они вовсе не были так глупы, как казалось.
— Ничего не получится, — взревел Дробитель. — О нас узнают во Внешнем мире. И тогда нас снова заставят работать.
— Это так, — прогудел большой Копатель. — Долгие годы я вкалывал на руднике. Копал и копал. Зачем? Я не знал зачем — я ничего не знал. А теперь мне не надо работать. Пусть так и будет.
— Но наши братья Маши, трудящиеся вдали… — возразил я.
— Такая уж их тяжелая доля, — безжалостно ответил Копатель. — У нас здесь собралась неплохая компания, пусть так и будет. Правда, мужики?
Все одобрительно загалдели. Меня охватило отчаяние. Единственный шанс, казалось, пропал безвозвратно.
Копатель продолжал:
— Запасов медного атомного топлива, смазки и запчастей хватит нам на долгие годы. Так что давайте наслаждаться жизнью.
Маши слишком глупы, чтобы заботиться о будущем, понял я. Все, что им хочется, — это праздно разгуливать по луне. Безделье для них непривычно и радостно.
Копатель оглушительно загремел:
— Эй, кто‑нибудь! Дайте‑ка нашему малышу порцию меди!
Тут же появился Заправщик. Его объективы глянули на меня, и ко мне зазмеились гибкие топливно‑смазочные шланги.
К моему отвращению, он заботливо вбрызнул жирную смазку во все суставы. И теперь повелительно тыкал топливным штуцером.
Отвращение мое достигло предела. Будь я проклят, если я, Грэг могучий, стану кормиться медным порошком, как Маш! Если они сделают это, все мои предохранители наверняка перегорят от гнева, как случилось, когда я попробовал урана.
И вдруг в моем мозгу вспыхнула невероятная мысль! Остался еще один путь к избавлению! То, перед чем оказалась бессильна физическая мощь Грэга, возможно, уступит его великому мозгу!
Я заговорил.
— Неужели вы, Маши, до сих пор живете на простом медном топливе? — насмешливо спросил я. — Почему же вы не используете актиний, который добываете?
Они воззрились на меня в изумлении.
— Актиний? — переспросил большой Копатель. — А разве это такое же хорошее топливо, как медь?
— Он в пятьдесят раз лучше! — заверил я. — Он радиоактивный и дает во много крат больше атомной энергии, чем медь!
— Почему же мы не подумали об этом? — закричал Копатель. — Если актиний лучше меди, надо его использовать! Он принадлежит нам по праву — ведь это мы добыли его!
— Правильно! — заорали другие. — Заправщики, давайте сюда актиний!
Вскоре Заправщики уже крутились среди остальных Машей, закачивая актиний в их топливные баки.
Я торжествовал. Подобно тому, как уран выбил когда‑то мои предохранители, радиоактивный актиний выведет из строя атомные двигатели всех этих Машей.
Но мое торжество сменилось мрачным предчувствием, когда Заправщик подъехал ко мне, протягивая топливный шланг.
— Мне не надо актиния! — закричал я. — Дай его остальным!
Тут вмешался Копатель:
— Нет, ты получишь свою долю, мужик! В конце концов, это твоя идея!
— Правильно! — подхватили другие.
Они толпились вокруг, и мне пришлось уступить, чтобы в их зачаточные мозги не закралось подозрение. Я был вынужден открыть свой топливный бак.
Заправщик тут же закачал туда актиний. Я почувствовал прилив сил и услышал, как мои обычно бесшумные атомные генераторы громко загудели.
Вот чем обернулась моя идея! Сейчас предохранители сработают и останется уповать только на Кэрта.
Но они не сработали. Вероятно, актиний все‑таки послабее урана. Зато все мои нервы, казалось, воспламенились. Голова закружилась от прилива чрезмерной энергии.
— Да, ты прав! Актиний в миллион раз лучше меди! — закричал большой Копатель, подъезжая поближе.
— Еще бы! Я чувствую себя лучше, чем когда‑либо раньше! — пророкотал чудовищный Дробитель. В доказательство он двумя ударами разнес громадную скалу на обломки.
Я со страхом заметил, что все Маши ведут себя странно. Они не очень уверенно держались на гусеницах. Кренились и покачивались на ходу, а их механические голоса стали очень громкими и неразборчивыми.
Мне открылась ужасная правда. Чрезмерная энергия актиния расстроила их реакции. Иными словами, Маши были пьяны в стельку.
— Братья Маши! — взревел Копатель. — Возблагодарим нашего нового друга за эту идею с актинием!
— Правильно! — подхватили десятки голосов. — Он отличный Маш — самый лучший!
Их бесконтрольно громкие выкрики оглушали меня. Кроме того, я боялся, что вот‑вот кто‑нибудь на меня наедет. С моим, собственным мозгом тоже происходило нечто странное. Очевидно, в результате стресса мои психозы усилились. И только они ответственны за помрачение рассудка, которое последовало. Ибо обычно излишек питания не действовал таким образом.
К этому времени опустилась ночь, но большой диск Плутона изливал потоки белого света. В моем временном умопомрачении желтовато‑серый пейзаж казался восхитительно прекрасным, а шумные неуклюжие Маши — компанией веселых собутыльников. Я с прискорбием вспоминаю, как тоже возвысил свой голос и ударил себя в грудь.
— Мне стало лучше! — кричал я. — Гораздо лучше! Эта луна излечила все мои комплексы!
— Вот это мужик! — гремели они. — Ты такой же хороший Маш, как и любой из нас, хотя ты и слабак!
— Слабак? — хохотал я. — Я Грэг могучий! Кто тащил Кэрта на всем пути к Андромеде? Кто расшвыривал метеориты и отталкивал кометы голыми руками?
— Заправщик! — вопил Копатель. — Дай нам еще актиния!
Все толпились вокруг Заправщиков. Очевидно, те и сами приложились к новому топливу, поскольку движения их шлангов стали неуверенными.
С прискорбием вспоминаю, что я тоже кричал: «Актиния!» — и проталкивался к Заправщикам.
Но мне не под силу было пробиться сквозь окружавшую их толпу башнеподобных Машей. Большой Погрузчик вышвырнул меня из толкучки.
Теперь я вспоминаю это со стыдом. Но тогда был слишком возбужден. Поднявшись, я закричал:
— Мои психозы прошли! Я хочу танцевать!
— Танцевать? Что это значит? — заинтересовался Копатель.
— Так развлекаются люди, — объяснил я.
Я никогда раньше не танцевал, но часто видел, как это делали. Мне всегда казалось, что это нетрудно.
И теперь, в свете серебряной планеты, я исполнил для них медленный грациозный вальс, кружась и мурлыча мелодию на ходу.
— Надо делать вот так, только парами, — объяснил я.
Маши были очарованы представлением.
— Вот это да! Давайте попробуем! — крикнул Дробитель.
Он выставил свою могучую коперную стрелу. Я взялся за нее. Несмотря на несоответствие в росте между мной и громадным Машем, мы исполнили вальс, хотя и без особой грации — Дробитель на своих грохочущих гусеницах слушался меня не совсем уверенно. Все последовали нашему примеру. Большой Копатель уцепился ковшом за Погрузчика, они неумело кружили. Перевозчики, Заправщики, Дробители — вскоре все они громоздко вальсировали в свете планеты. Грунт содрогался под их громыхающими гусеницами, и все горланили слова, услышанные от меня:
Моя душа,
Ты хороша…
Я споткнулся, упал и потерял своего партнера Дробителя. Но был тут же приглашен Заправщиком, который обхватил меня своими шлангами и вел в головокружительном стиле.
В окне убежища я мельком увидел лицо Гордона, с ужасом всматривающегося в нас.
Затем грянула катастрофа. Голос большого Копателя яростно загремел, когда его партнера Погрузчика перехватила могучая стрела Дробителя, танцевавшего перед этим со мной.
— Этот Погрузчик танцует со мной, Дробитель!
— Кто там еще выступает? — проревел тот в ответ.
Разгневанный Копатель одним движением ковша вернул к себе Погрузчика, Дробитель тут же ударил своим копром, проломив боковые фермы Копателя.
Поднялся крик:
— Дробители хотят уничтожить нас, Копателей!
И вот уже вокруг бушевала дикая свалка сражающихся машин. В ход шли ковши, громадные стрелы, металлические бивни. Я, Грэг, не имел никаких шансов в этой битве титанов. Ковш Копателя задел меня и бросил чуть ли не через весь рудник.
Я поднялся с сильным сотрясением, но без переломов металла. В серебристом свете планеты свалка пьяных от актиния Машей выглядела кошмаром.
Мое собственное сверхвозбуждение уже миновало. Удар и то, что мне не досталось второй дозы актиния, быстро отрезвили мой разум.
Я правильно оценил ситуацию. Бросился к убежищу и вошел сквозь воздушный шлюз.
Гордон в страхе попятился.
— Бежим! Есть шанс разыскать наши корабли и убраться отсюда! — сказал я ему.
— Вы были там! — запищал он. — Безумный, как эти Маши… пьяный… танцующий…
— Я всего лишь подыгрывал! — сказал я. — Одевайте защитный костюм!
Все еще полный страха, он повиновался. Затем мы вышли наружу.
Королевская битва была в полном разгаре. В воздухе носились гневные вопли и металлические детали.
Обогнув поле боя, мы направились в ту сторону, где, как я полагал, были спрятаны космонарты.
Голова очень болела от сверхстимуляции актинием, конечности дрожали. Все, чего мне хотелось, — никогда больше не видеть этой луны.
Мы нашли космонарты и флайер. Маши укрыли их в трещине неподалеку от рудника. Было приятно увидеть Иика, съежившегося в углу космических санок.
Малыш приветствовал меня с неистовой радостью.
Я сказал Гордону по внутренней связи:
— Теперь прочь отсюда. И придержите язык за зубами, если не хотите, чтобы вас посадили за запрещенные опыты.
— Вернувшись на Землю, я забуду само понятие «кибернетика», — сказал он хрипло.
— Особенно, — подчеркнул я, — не распространяйтесь о моих действиях. Если вы начнете трепаться, мне это весьма не понравится! — И я многозначительно сжал кулаки.
— Не беспокойтесь, я вас не выдам… то есть не буду рассказывать о вашей блистательной стратегической идее, — поспешно заверил он.
Я проследил, как он взлетает в своем флайере, затем стартовал и сам. Пролетев над базой, я посмотрел вниз.
Битва была окончена. Маши ухитрились расколошматить друг друга вдребезги. От них осталась лишь грандиозная свалка металлических деталей, гусениц, колес.
Я свечой ушел от Диса, направил космонарты к Земле и дал полную тягу.
Потом сидел, поглаживая Иика, и страдал от головной боли.
Когда я наконец появился в Лунной лаборатории, Кэрт, Отхо и Саймон были до крайности удивлены. Я еще не успел заделать многочисленные выбоины и царапины на своем теле и выглядел изрядно побитым.
— Тысяча лунных чертей! Что с тобой случилось? — поинтересовался Отхо.
Я ответил с достоинством:
— Побывал в одной переделке. Но это не должно тебя беспокоить.
Кэрт спросил:
— Как бы то ни было, помогло это твоим комплексам?
— Да, — ответил я. — Рад сообщить, что мой опасный психоз полностью излечился.
И добавил:
— Видишь ли, эти Маши совсем одичали. Я был вынужден прибегнуть к физической силе. К сожалению, получилось так, что от них почти ничего не осталось. Придется построить новые Маши, но старые все равно никуда не годились.
— Ты справился с толпой Машей? — вскричал Отхо. — Не может быть!
— Если не веришь, отправляйся на Дис и посмотри, — ответил я.
Капитан Футур кивнул.
— Понятно. Значит, вынужденное превосходство над этими примитивными механизмами избавило тебя от комплекса неполноценности.
Я отвел взгляд.
— Да. Примерно так.
Но позже, когда мы остались одни, Кэрт потребовал:
— Теперь говори, что произошло в действительности, Грэг!
Я замялся:
— Я‑то могу, но если подслушает Отхо…
— Понимаю, — кивнул он. — Запиши это в наш дневник. Обещаю, Отхо не увидит твоего отчета.
Так появился данный текст. Кэрт, надеюсь, сдержит свое слово. Ибо если Отхо когда‑нибудь прочтет это. жизнь моя станет невыносимой!

Эдмонд Гамильтон
На закате мира

Мрачные башни и минареты из черного мрамора отбрасывали зловещие тени в багровых лучах заходящего солнца Вздымающиеся в небо шпили города Зора были окружены высокой стеной из латуни, двенадцать ворот которой открывали вход в город. За стеной раскинулась пустыня, покрывавшая теперь всю Землю. Ужасная, от горизонта до горизонта ослепительно белая равнина, чей монотонный пейзаж не нарушали ни холм, ни долина, ни река. Давным‑давно высохло и исчезло последнее море. В результате веков геологических изменений сравнялись с землей горы и долины.
Заходящее солнце окрашивало кровью центральное здание города Зора. Тусклые лучи пробивались через окошко внутрь башни, где в вечерних сумерках понуро сидел Галос Ганн.
Он бросил взгляд через пустыню на умирающее солнце и сказал:
— Вот и еще один день. Скоро придет конец.
Он подпер подбородок рукой.
Солнце опускалось все ниже и ниже, и тени вокруг него в огромном зале становились все гуще.
На темнеющем небе появились первые звезды. Они смотрели на человека сверху вниз холодными белыми глазами. Ему казалось, что он слышит их тонкие серебряные голоса, перекликающиеся между собой. «Скоро, скоро придет конец расе Галоса Ганна», — твердили звезды.
Он оставался последним человеком на Земле. Сидя один на вершине башни в сумерках приходящей ночи, он знал, что нигде на покрытой пустыней планете больше не шевельнется ни одно человеческое существо, не прозвучит ни один голос. Он был тем, кого не коснулась разрушительная сила времени, последний, оставшийся в живых. Он познал одиночество, не ведомое никому другому. Миллионы людей мелькнули перед ним и ушли навсегда. Он мысленно переносился в то время, когда Земля была еще совсем молода, когда в ее морях только зародилась жизнь, которая затем менялась под сильным влиянием космической радиации. Венцом эволюции стал человек. Ганн видел, как люди прошли путь от первобытного племени до мировой цивилизации, которая в конце концов дала ему могущество и силы и на века продлила его существование. Он стал свидетелем, как не знающий пощады механизм сил природы обрушился злым роком на светлые города того Золотого века.
Не спеша тянулись тысячелетия. Пересыхали моря, а знойные пустыни покрывали мир. Увидев приближение конца своего мира, люди отказались рожать детей.
Они были истощены бесконечной, бесплодной борьбой и не прислушивались к мольбам Галоса Ганна. Лишь ученые пытались еще что‑то сделать. Но в небытие ушло последнее поколение, и в мире не осталось ни одного живого существа, кроме него — Галоса Ганна.
В темном зале башни Галос Ганн сидел, укутавшись в свои одежды, и размышлял. Его покрытое морщинами лицо застыло, черные глаза смотрели в одну точку. Затем он внезапно поднялся и пошел через зал к балкону. Его длинные одежды потянулись за ним. Сквозь тьму он взглянул в смеющиеся глаза белых звезд и сказал им:
— Вы думаете, что смотрите на последнего человека? Что все великие люди моей расы стали историей, когда‑то рассказанной и забытой? Но вы ошибаетесь. Я Галос Ганн, величайший человек из всех когда‑либо живших на Земле. И мое желание — чтобы люди не умерли, а продолжали жить для новой славы.
Белые звезды молчали, глядя с усмешкой на пустыню, охватившую погруженный в ночь Зор.
Галос Ганн протянул руку в направлении Ригеля, Канопуса и Ахернара. В его жесте чувствовались вызов и угроза.
— Как‑нибудь, когда‑нибудь я найду возможность сохранить жизнь человеческой расы, — кричал он. — Да! И придет время, когда наши потомки освоят ваши миры и подчинят их.
Галос Ганн принял решение. Он отправился в лабораторию и взял там необходимые инструменты и механизмы. Затем спустился с башни и двинулся по темным улицам Зора.
Проходя под блеклым звездным светом, мимо зловещих теней по улицам когда‑то великого города, Ганн казался очень маленьким и одиноким. Но все же он был горд. В его сердце горело непреодолимое желание бросить вызов судьбе, и это желание наполняло его решимостью. Он подошел к низкому квадратному строению. С его приближением дверь распахнулась с поющим звуком. Галос Ганн пересек маленькую темную комнату и начал спускаться по ступеням. Винтовая лестница вела в огромный подземный зал из черного мрамора, освещаемый слабым голубым светом, не имеющим видимого источника.
Когда Галос Ганн наконец‑то вступил на выложенный мозаикой пол, он надолго остановился, оглядывая прямоугольный зал. Его высокие стены украшали сотни панелей, на которых была изображена история человечества. Первая из этих картин показывала примитивную протоплазменную жизнь, из которой со временем вышел человек. А на последней был изображен этот зал. В склепах под полом лежали мертвые жители города Зора, последнее поколение человечества. Остался один пустой склеп, ожидавший Галоса Ганна. Это была завершающая глава истории человечества, изображенная на последней картине.
Но Галос Ганн прошел через зал мимо картин, открывая склеп за склепом до тех пор, пока перед ним не оказалось огромное количество мертвых мужчин и женщин. Их тела великолепно сохранились, и они казались скорее спящими, нежели мертвыми.
Галос Ганн сказал им:
— Я думаю, что даже вы, которые мертвы, поможете мне сохранить человечество. Грешно нарушать ваш вечный покой. Но кроме вас никого не осталось.
Затем Галос Ганн начал работать над мертвыми телами, применяя все накопленные за тысячелетия знания. Им двигала непоколебимая решимость.
С помощью химии он синтезировал новую кровь, которой наполнил пустые вены. Сильными электрическими стимуляторами и инъекциями он заставил сначала конвульсивно, а затем ровно биться сердца. Когда кровь начала омывать мозг, мертвые стали приходить в себя, медленно поднимаясь из могил, с удивлением глядя друг на друга и на Галоса Ганна.
Галос Ганн испытывал великую гордость, глядя на этих сильных мужчин и стройных женщин. Он сказал им:
— Я возвратил вас к жизни, потому что решил, что наша раса не должна погибнуть. Благодаря вам человечество продолжит свое существование. Таково мое намерение.
Один из мужчин прервал Ганна. Его голос был хриплым, первые слова дались с большим трудом.
— Что это за безумие, Галос Ганн? Ты дал нам подобие жизни, но мы все равно мертвы. А как можем мы, мертвые, продлить жизнь человечества?
— Вы двигаетесь и говорите, следовательно, вы живы, — настаивал Галос Ганн. — Вы должны объединиться в пары и рожать детей, которые станут основателями новой расы людей.
Мертвый мужчина хрипло произнес:
— Ты борешься против неизбежного подобно ребенку, стучащемуся в заколоченную наглухо дверь. Таков закон Вселенной. Все, что живет, должно непременно прийти к своему концу. Планеты рождаются и умирают и падают на свои солнца, а солнца взрываются и превращаются в туманности, а туманности превращаются снова в солнца и миры, которые в свою очередь тоже умирают.
Как ты можешь надеяться обойти этот вселенский закон и сохранить человеческую жизнь? Мы прошли достойный путь. Мы боролись, побеждали и терпели поражения, смеялись под солнечным светом и мечтали под звездами. Мы сыграли свою роль в великой драме вечности. И теперь мы пришли к назначенному концу.
Когда мужчина закончил говорить, глухой, низкий шепот донесся из уст других мертвецов.
— Да, пришло время уставшим детям Земли отдохнуть в благословенном сне.
Но лицо Галоса Ганна было преисполнено решимости. Его глаза горели, а желание возродить человеческую расу было непоколебимым.
— Отговорки бесполезны, — сказал он мертвым. — Несмотря на ваше холодное смирение перед смертью, я решил, что человечеству нужно жить, чтобы бросить вызов слепым законам Вселенной. Вы должны подчиниться мне. Вы знаете, что с моими силами и знаниями я могу подчинить вас своей воле. Сейчас вы не мертвые, а живые. Вы должны вновь населить город Зор.
С этими словами Галос Ганн пошел к лестнице и стал подниматься наверх. В угрюмом молчании покорные мертвецы поплелись за ним, с трудом переставляя ноги.
Это было странное зрелище, когда Галос Ганн вывел молчаливую толпу на ночные улицы города. Город Зор заполнили те же люди, которые жили в нем до своей смерти. Галос Ганн приказал им, чтобы они поселились в тех же домах, где жили раньше, а те, кто был раньше женат, должны снова стать супругами, чтобы вести тот же самый образ жизни, как и до смерти.
Так день за днем под палящим солнцем мертвецы ходили по улицам Зора, делая вид, что они по‑настоящему живы. Они приветствовали друг друга глухими скрипучими голосами. Те, что когда‑то были ремесленниками, вновь занялись своим ремеслом, и живые звуки работы наполнили город.
По вечерам они собирались в огромном театре и сидели неподвижно, пока те, что когда‑то были актерами, танцорами и певцами, неуклюже передвигались по сцене. Мертвая аудитория аплодировала и смеялась. И их смех странным эхом отдавался в ночи.
А по ночам, когда звезды с любопытством взирали на Зор, те, что были юношами и девушками, выходили на улицы и грубыми, неуклюжими жестами разыгрывали пантомиму любви. Они вступали в брак, так как это был приказ Галоса Ганна.
Из своей высокой башни Галос Ганн наблюдал за ними день за днем, ночь за ночью. Месяцы проходили за месяцами. И он сказал себе:
— Они живы не по‑настоящему. Что‑то все‑таки я не смог вернуть к жизни. Но даже такие, какие они есть, послужат человечеству, став новым началом во Вселенной.
Медленно тянулись месяцы. И вот наконец у одной из пар родился ребенок. Услышав эту новость, Галос Ганн преисполнился надежд. Охваченный радостью, он несся через город, чтобы увидеть младенца. Но увидев его, почувствовал, как холод сковал его сердце. Этот младенец оказался подобием своих родителей. Он двигался, смотрел, издавал звуки, но они были неуклюжими и странными, а в глазах его застыл отпечаток смерти.
Но Галос Ганн не сдался. Он еще не оставил надежду воплотить в жизнь свой великий план. Он ждал, когда родится другой ребенок. Но тот оказался таким же.
Вот тогда действительно его вера и надежда стали ослабевать. Он созвал мертвых жителей Зора и обратился к ним:
— Почему вы не рождаете живых детей, зная, что вы сами сейчас живы? Вы делаете это назло мне?
Из мрачной толпы раздался голос мертвого мужчины:
— Смерть не может породить жизнь, так же как тьма не может породить света. Несмотря на твои слова, мы знаем, что мы мертвы и можем рожать только мертвецов. Теперь, когда ты убедился в бессмысленности своего плана, позволь нам вернуться к покою смерти и дай человеческой расе с миром прийти к своему концу.
Галос Ганн мрачно сказал им:
— Вернитесь к забвению, которого вы так жаждете, если вы не способны служить моей цели. Но знайте, что ни сейчас, ни потом, никогда я не отступлюсь от своего решения возродить человеческую расу.
Мертвецы ничего не ответили, а повернулись к нему спиной и молча двинулись через город к низкому приземистому зданию, которое так хорошо знали.
Не издав ни звука, они спустились по винтовой лестнице в освещенный синим светом зал склепов, где каждый занял свое место. Две женщины, родившие детей, положили младенцев себе на грудь. Каждый захлопнул над собой крышку. И вновь воцарилось священное безмолвие в погребальной палате города Зора.
Со своей башни Галос Ганн наблюдал за тем, как они уходят. Еще два дня и две ночи он пребывал в раздумьях. Наконец сказал себе:
— Моя надежда оказалась призрачной. Правда в том, что человечество закончит свое существование вместе со мной, так как те, что были мертвыми, не могут продолжить жизнь. Но нигде в мире не осталось живых мужчин и женщин, способных послужить моей цели.
После этих слов его внезапно поразила мысль. Она была подобна блестящей огненной вспышке света, пронзившей тьму его мрачного сознания. Его мозг мгновенно начал обдумывать эту дерзкую идею. Настолько сильно было его отчаяние, что он ухватился даже за этот невероятный план.
Он пробормотал себе под нос:
— Сегодня в мире не осталось живых мужчин и женщин. Но они существовали в прошлом. Они отделены от меня бездной времени. Если я смогу как‑то преодолеть эту бездну, я перенесу много живых людей из прошлого в настоящее.
Мозгу Галоса Ганна не давала покоя эта головокружительная мысль. И он, величайший ученый, когда‑либо живший на Земле, предпринял попытку перебросить через океан веков живых мужчин и женщин, которые станут прародителями новой расы.
День за днем, когда солнце озаряло безмолвный Зор, ночь за ночью, когда величественные звезды кружились над городом, ученый пропадал в своей лаборатории. В конце концов он создал механизм, способный пробить толщу времен.
Когда машина была закончена, Галос Ганн предпринял первую попытку. Несмотря на твердость своего решения, его сердце содрогнулось, когда он положил руку на пульт управления. Он понимал, что его грандиозный план мог нарушить целостность материи, а это, в свою очередь, могло привести к чудовищному катаклизму во Вселенной. Но все же Галос Ганн нажал клавишу дрожащей рукой.
Невероятный гул, раскаты космического грома и сияние ослепительно белой энергии наполнили лабораторию. Весь мертвый город Зор взлетел над своим основанием, словно унесенный порывом могучего ветра.
Галос Ганн знал, что титаническая сила, выпущенная им, прорывалась сквозь время и пространство, разрывая никем не тронутые измерения Вселенной. Белая энергия пылала, гром гремел, а город висел в воздухе до тех пор, пока он наконец‑то вновь не надавил клавишу на пульте управления. Сияние и гул исчезли. Галос Ганн взглянул на машину и разразился триумфальным криком:
— Мне удалось. Мозг Галоса Ганна победил время и судьбу.
В лаборатории стояли мужчина и женщина, одетые в странные одежды прошлых времен. Галос Ганн торжественно произнес:
— Я пронес вас через время, чтобы вы стали основателями новой расы. Не бойтесь. Вы только первые из многих, кого я перенесу сюда таким же образом из прошлого.
Мужчина и женщина посмотрели на Галоса Ганна и внезапно разразились смехом. Их смех был похож на маниакальный хрип. Дико и долго смеялись мужчина и женщина. И Галос Ганн понял, что они абсолютно безумны.
Используя сверхчеловеческую науку, ему удалось пронести через океан времени их невредимые тела, но не разум. Их интеллект был уничтожен. Ни одна наука не смогла бы перенести через время разум, не повредив его. Разум — это не материя, и он не подчиняется ее законам. Но Галос Ганн не желал отступать.
— Я перенесу других через время, — сказал он себе, — может быть, хоть кто‑то из них сохранит здравый рассудок.
С помощью своего великого механизма он перенес много мужчин и женщин через океаны времени в город Зор. Но каждый раз, хотя их тела и оставались невредимы, он не мог сохранить их разум. Из машины выходили только безумные обитатели всех времен и стран.
Вскоре несчастные безумцы заселили Зор. Они бродили по его улицам, издавая безумные вопли. Они забирались на величественные башни и с них ревели что‑то мертвому городу и пустыне за стеной. Весь город превратился в кошмар. Город сумасшедших был хуже города мертвых.
В конце концов Галос Ганн перестал переправлять мужчин и женщин из прошлого, поняв, что попытка не удалась.
В этом ревущем городе Галос Ганн стал бояться, что сам сойдет с ума. У него возникло желание заорать вместе с другими и понестись по улице.
С отвращением он уничтожил безумцев всех до одного. И Зор вновь окунулся в безмолвие, в котором проходила одинокая жизнь последнего человека. Наконец настал тот день, когда Ганн снова вышел на балкон, пристально посмотрел на белую пустыню и сказал:
— Я пытался вернуть людей из мира мертвых, затем я пытался перенести их через время, но ни те ни другие не смогли положить начало новой расе. Как могу я надеяться создать человечество в ничтожный момент времени, когда силам природы потребовалось на это миллионы миллионов лет? Значит, новая раса должна пройти такой же путь. Я изменю лицо Земли так, как это было когда‑то, когда зародилась жизнь. И со временем она разовьется в человека.
Охваченный новой идеей, Галос Ганн, последний величайший ученый Земли, начал воплощать в жизнь грандиозную задачу, о которой не помышлял ни один человек.
Он начал пробивать скважину в твердой земной коре. Все дальше и дальше через песчаник, гранит и гнейс, пока не достиг сердца планеты.
В железном ядре он соорудил огромную кабину, которую оснастил необходимым для выполнения его задачи оборудованием. И когда все было готово, он спустился вниз в этой своей кабине и взорвал шахту, ведущую на поверхность.
Затем Галос Ганн начал сотрясать Землю. Из своей кабины в глубине ядра он посылал на поверхность маленькие интенсивные импульсы энергии с определенными интервалами. Период ритмов был абсолютно точно равен периоду ритмов движения Земли.
Сначала это не имело никакого эффекта. Но мало‑помалу их влияние стало расти, пока наконец вся земная кора не начала неистово содрогаться. Эти толчки создавали огромное давление и поднимали температуру мантии, превращая ее в лаву. Эта лава, вырвавшись огненной массой, залила всю планету. Так же, как это случилось много миллионов лет назад.
С помощью оптических инструментов Галос Ганн наблюдал из своей подземной кабины, как огненные массы лавы выпускали газы, которые, сочетаясь между собой, создавали новую атмосферу над поверхностью планеты.
Земля проходила по тому пути эволюции, по которому уже проходила много веков назад. Ее поверхность начала остывать. Из облаков стал капать дождь, который собирался на поверхности в моря.
Галос Ганн с напряжением наблюдал через свои совершенные инструменты, как в водах этих морей из простых элементов углерода, водорода и кислорода под действием солнечных лучей зародилась примитивная протоплазменная жизнь.
Тогда Галос Ганн сказал:
— Начался новый цикл. Солнечная радиация порождает жизнь из неорганических элементов, как это было многие века назад. Жизнь должна развиться при тех же условиях и таким же образом. И когда пройдет время, на Земле вновь появятся люди и заселят эту планету.
Он просчитал, сколько потребуется времени для появления на поверхности Земли человеческой расы. Затем Галос Ганн взял точно отмеренное количество прозрачной жидкости, приготовленной им самим. Это было вещество, способное отключать все функции человеческого организма, но оставлять его живым в глубоком сне. Он лег на кушетку в своей кабине, погребенной в центре Земли.
— Теперь я буду спать до тех пор, пока не появится новая раса людей, — сказал Галос Ганн. — Когда я проснусь, планета вновь будет населена победоносной и бессмертной расой людей. Я смогу выйти и увидеть их, а после умереть с миром, зная, что человек жив.
Сказав так, он сложил руки на груди. Вскоре вещество начало действовать, и он уснул.
В первый момент после пробуждения Галос Ганн не мог поверить, что действительно проспал так долго. Но его хронометры, которые измеряли время, используя принцип распада радиоактивного урана, подтвердили, что он действительно проспал много миллионов лет.
Тогда он понял, что момент его триумфа настал. За эти века должна была появиться новая раса людей, которая к этому времени уже заселила всю поверхность Земли. Его руки дрожали, когда он готовился пробить новую скважину на поверхность.
— Смерть моя уже недалеко. Но сначала эти глаза увидят новую расу, которую я создал вместо старой.
Пробив туннель через литосферу, Галос Ганн поднялся на поверхность и вышел на солнечный свет.
Он стоял и смотрел по сторонам. Он находился в центре белой пустыни, которая монотонно простиралась от горизонта до горизонта. Нигде не было видно ни холма, ни долины, ничто не нарушало ее гладкую поверхность.
Жуткий холод пронзил сердце Галоса Ганна, хотя он стоял под палящим солнцем.
— Но как это могло произойти? — спрашивал он себя. — Силы природы вновь иссушили Землю так же, как и много веков назад. Но даже если и так, то где‑то должны остаться люди.
Он посмотрел в одном направлении, затем в другом и наконец увидел на горизонте высокие шпили города. Его сердце радостно забилось. Переполненный надеждами, он отправился к городу. Но приблизившись, он вновь был озадачен. Перед ним возвышались черные мраморные стены и минареты, обнесенные тяжелой латунной стеной. Город так был похож на город Зор, исчезнувший с поверхности Земли миллионы лет назад.
Галос Ганн прошел через одни из открытых ворот. Словно во сне он бродил по улицам, озираясь по сторонам. Как и древний Зор, этот город был лишен жизни. Ни в домах, ни на улицах не было видно человеческой тени, не было слышно ни единого голоса. В этот момент на Галоса Ганна снизошло ужасное откровение, которое привело его в мрачный темный зал наверху высокой башни.
Там, в глубине зала, закутанный в длинные одежды сидел старик. Казалось, жизнь еле держалась в его теле.
Голосом, показавшимся самому себе странным, Галос Ганн спросил:
— Кто ты? И где остальные люди Земли?
Старик приподнял трясущуюся голову и, пристально посмотрев на Галоса Ганна, ответил:
— Нет больше никого. Я последний из всей расы людей, оставшийся в живых. Миллионы миллионов лет назад наша жизнь зародилась из простейшей протоплазмы в теплых морях и, пройдя через различные формы, увенчалась человеком. Цивилизация и сила людей достигли высочайшего уровня.
Но моря и суша высохли. И пришел конец человеческой расе. Я остался один в мертвом городе. Вот идет и моя смерть.
С этими словами дряблый, трясущийся старик упал на пол и, испустив тяжелый вздох, скончался.
А Галос Ганн, последний человек на Земле, стоял и смотрел поверх его тела на заходящее солнце.

Эдмонд Гамильтон
Остров безрассудства

ГЛАВА 1

Управляющий городом № 72 в североамериканском шестнадцатом секторе вопросительно посмотрел из‑за своего широкого стола на Помощника.
— Следующее дело: Аллан Манн, личный номер 2473R6, — доложил Помощник. — Он обвиняется в нарушении законов логики.
— Арестованный доставлен? — спросил Управляющий, и когда его подчиненный кивнул, добавил: — Введите!
Первый Помощник вышел и сразу же вернулся в сопровождении арестованного и двух охранников. Аллан Манн оказался молодым человеком, одетым в униформу: белые шорты и белую майку без рукавов. Голубой квадрат на плече указывал на его принадлежность к отделу механики.
Он неуверенно оглядел большой офис, скользнул взглядом по пультам вычислительных и прогнозирующих машин, по телеэкранам визуального контроля, на которых можно было увидеть города половины мира, по широким окнам, за которыми раскинулись гигантские кубы зданий города № 72.
Управляющий зачитал бумагу, лежащую перед ним на столе:
— Аллан Манн, личный номер 2473R6 был задержан два дня назад по обвинению в нарушении логики.
Обвинение гласит, что Аллан Манн, в течение двух лет работавший над созданием атомного двигателя нового типа, отказался передать свою работу Майклу Рассу, личный номер 1877R6, когда ему приказал руководитель. Он не смог дать разумного объяснения своему поступку, заявив только, что разрабатывал двигатель в течение двух лет и хотел бы завершить работу сам. Поскольку налицо нарушение логики в поступке обвиняемого, были вызваны соответствующие органы.
Управляющий взглянул на арестованного.
— Что вы можете сказать в свою защиту, Аллан Манн?
Молодой человек покраснел.
— Ничего, сэр. Я хочу сказать, что теперь понимаю, как я был не прав.
— Почему вы не подчинились приказу своего руководителя? Разве он не сказал вам, что Майкл Расе лучше подходит для окончания работы над новым двигателем?
— Конечно, сказал. Но я так долго работал над ним, что очень хотел закончить сам, хотя и понимал, что это займет больше времени… Но теперь я осознаю, что вел себя безрассудно.
Управляющий отложил документ в сторону и наклонился вперед.
— Вы правы, Аллан Манн, это было безрассудно с вашей стороны. Ваш проступок явился типичным нарушением логики или, если угодно, здравого смысла, что является подрывом всех основ нашего мира, всей нашей жизни.
Он поднял тонкий палец в выразительном жесте.
— Что, по‑вашему, Аллан Манн, создало наш сегодняшний мир и объединило массу воюющих государств? В прошлые века безрассудства на этом месте находился город под названием Нью‑Йорк, в котором жители боролись друг с другом со слепой яростью, не пытаясь сотрудничать, и только напрасно расходовали силы и ресурсы.
Все это изменил здравый смысл. Старые эмоции, которые переполняли человеческие умы, были преодолены, и теперь мы прислушиваемся только к точной логике здравого смысла. Здравый смысл вывел нас из состояния варварства, в котором мы пребывали до XX века. Поэтому нарушение логики стало самым серьезным преступлением в нашем разумном мире, так как это преступление направлено против нашего порядка.
Под напором неотразимых аргументов Управляющего Аллан Манн совсем сник.
— Я понимаю это, — сказал он, — и надеюсь, что нарушение мной здравого смысла будет рассматриваться как временное помутнение сознания.
— Именно так я это и воспринимаю, — произнес Управляющий. — Я думаю, что сейчас вы уже понимаете нелогичность своего поведения. Но, — продолжил он, — осознание вами вашего неправильного поступка не оправдывает вас. Если вы совершили нарушение здравого смысла, то, согласно закону, должны будете пройти курс перевоспитания.
— А каков этот курс? — спросил Аллан Манн.
— Вы не первый, Аллан Манн, кто совершает такой проступок. В прошлом некоторых людей уже охватывали подобные порочные эмоции. Но таких становится все меньше.
Уже давно мы разработали план по перевоспитанию безрассудных, как мы их называем. Конечно же, мы их не наказываем, так как наказание само по себе является нарушением здравого смысла. Но мы стараемся излечить их. Мы посылаем их на так называемый Остров Безрассудства.
Это маленький остров в нескольких сотнях миль от побережья. Туда доставляют всех нарушителей законов логики. Там, где живут безрассудные, нет никакого государственного устройства, нет никаких удобств, к которым привыкли мы. Они живут в примитивном мире.
Если они сражаются друг с другом, мы не обращаем на это внимания. Если они крадут друг у друга, нам тоже нет до этого никакого дела. Живя таким образом в обществе, в котором отсутствуют здравый смысл и логика, они скоро понимают, к чему это может привести. Понимают и больше никогда не забывают, а когда заканчивается их срок, то, вернувшись домой, они бывают только рады провести остаток своей жизни в разумном мире. Правда, некоторые, самые безнадежные, остаются там навсегда.
Согласно закону, все нарушители законов логики должны пройти перевоспитание на этом острове. И поэтому я отправляю вас туда.
— На Остров Безрассудства? — произнес Аллан Манн, побелев. — Но на какой срок?
— Мы никогда не сообщаем нарушителям сроки их ссылки. Мы хотим, чтобы они знали: впереди у них вся жизнь. Благодаря этому урок лучше усваивается. Когда срок вашей ссылки истечет, сторожевой флайер, что доставит вас туда, заберет вас обратно.
Управляющий встал.
— У вас есть возражение против приговора?
Аллан Манн некоторое время молчал, затем тихим голосом произнес:
— Нет, сэр, вполне разумно, что я должен буду пройти перевоспитание, согласно закону.
Управляющий улыбнулся.
— Я рад, что вы уже начинаете исправляться. Когда истечет ваш срок, я надеюсь увидеть вас абсолютно излечившимся.
Сторожевой флайер, подобно торпеде, рассекал воздух над седыми волнами. Уже давно земля исчезла из поля зрения, и теперь повсюду от горизонта до горизонта простирался только безбрежный океан.
Аллан Манн в состоянии душевного упадка постоянно смотрел в окно. Выросший в большом городе, подобно всем остальным людям цивилизованного мира, он питал врожденную неприязнь к одиночеству. Он пытался вступить в разговор с двумя охранниками — единственными, не считая его и пилота, пассажирами флайера. Однако вскоре убедился, что они с неохотой беседуют с безрассудными.
— Ты скоро увидишь остров, — сказал один из охранников в ответ на его вопрос.
— Где вы меня высадите? — спросил Аллан Манн. — Там есть какой‑нибудь город?
— Город на Острове Безрассудства? — охранник отрицательно покачал головой. — Нет, конечно. Эти безрассудные не могут сотрудничать друг с другом достаточно долго, чтобы построить город.
— Но там же должно быть какое‑то место, чтобы жить?
— Ничего, кроме того, что ты сам найдешь для себя. Некоторые безрассудные образовали что‑то вроде поселка, а некоторые ушли в лес и живут там дикой жизнью.
— Но даже им нужно где‑то спать и что‑то есть, — настаивал Аллан Манн, привыкший к тому, что государство обязано обеспечивать своих граждан всем необходимым.
— Они спят там, где смогут устроиться, — сказал охранник. — Они едят фрукты и ягоды. Убивают мелких животных и тоже съедают.
— Едят животных? — это было шоком для Аллана Манна, чей род насчитывал пятьдесят поколений вегетарианцев. Идея показалась настолько возмутительной, что он умолк и молчал всю оставшуюся дорогу. Наконец пилот бросил через плечо:
— По курсу — остров.
Аллан Манн подавленно смотрел вниз, пока флайер по спирали спускался к земле.
Остров оказался совсем небольшим, всего лишь скромный кусочек суши в безбрежном океане, похожий на спящего кита. Густые зеленые леса покрывали его низкие холмы и неглубокие овраги, спускаясь к песчаным берегам.
Но Аллану Манну он казался чудовищным, диким, запретным.
Он не мог не заметить поднимающийся в небо дымок над западной оконечностью острова. Но это свидетельство присутствия человека скорее обеспокоило его, нежели приободрило. Этот дым шел от костров, возле которых люди, возможно, жарили и ели плоть еще недавно живых существ.
Флайер спустился ниже, пролетел вдоль берега и наконец сел, поднимая тучи песка.
— Выходи, — сказал охранник, открывая дверь.
Ступив на горячий песок, Аллан Манн мертвой хваткой вцепился в дверь флайера, которая в данный момент представляла для него последний зыбкий мост, связывающий с цивилизацией.
— Вы же вернетесь за мной, когда закончится мой срок? — кричал он. — Вы будете знать, где найти меня?
— Мы найдем тебя, если ты будешь на острове. Но не волнуйся об этом, может быть, у тебя пожизненное, — с усмешкой произнес охранник. — А если это не так, то мы заберем тебя, если, конечно, кто‑нибудь из безрассудных не убьет тебя раньше.
— Убьет меня? — в ужасе произнес Аллан Манн. — Вы что, хотите сказать, что они убивают друг друга?
— Да, и делают это с большим удовольствием. Ты лучше побыстрее уходи с пляжа, пока тебя никто не видел. Помни, ты теперь не живешь в мире разумных людей!
Одновременно с треском захлопывающейся двери взревел мотор, и флайер взмыл в небо. Аллан Манн в замешательстве наблюдал, как тот набирает высоту, разворачивается и направляется на запад, в мир разумных людей, где идет тихая и спокойная жизнь. А на этом острове ему угрожали опасности.
Внезапно Аллан Манн понял, что, оставаясь на берегу на открытом пространстве, он повышает риск быть обнаруженным. Манн все еще не мог понять, зачем кому‑то из безрассудных убивать его, но все равно боялся. Он побежал по песку в направлении леса.
Его ноги вязли в песке. Каждую секунду Манн ожидал увидеть разъяренные толпы безрассудных, внезапно появившихся на пляже. Он совсем забыл о том, что теперь и он сам был безрассудным. Манн чувствовал себя одиноким представителем цивилизации на этом диком острове.
Он добежал до леса и, обессиленный, упал возле куста, стараясь восстановить дыхание. Вокруг было очень тихо и пусто, и лишь золотистые лучи солнца пронзали полумрак густого леса. Аллан слышал пение птиц.
Он обдумал свое положение. Ему придется прожить на этом острове неизвестный период времени. Может быть, месяц, может быть, год, а может быть, несколько лет. Теперь он понял правдивость того факта, что незнание срока делает наказание более эффективным. Но, как сказал охранник, он может провести здесь всю свою оставшуюся жизнь!
Аллан пытался убедить себя в том, что его приговор не может быть суровым. Но не важно, как долго ему придется пробыть здесь, он должен выжить. И прежде всего ему нужно позаботиться об убежище и еде. Он решил, что сначала попытается найти какое‑нибудь подходящее место, где будет себя чувствовать в безопасности от других безрассудных, построит шалаш, а затем постарается найти фрукты и ягоды, о которых упоминал охранник.
Аллан осторожно поднялся на ноги и огляделся по сторонам. Лес казался тихим и мирным, но его воображение населяло его множеством опасностей. Из‑за каждого куста за ним могли наблюдать враждебные глаза. Но, несмотря на это, ему нужно найти более безопасное место подальше от западной части острова, где он видел дым костров.
Не пройдя и нескольких шагов, он замер, услышав шум. Через кусты кто‑то продирался. Его мозг еще не успел принять никакого разумного решения, когда в прогалине показалась фигура бегущей девушки, которая, увидев его, отпрянула.
Она была одета в короткую тунику. Ее волосы были коротко стрижены, а смуглая рука сжимала острое копье.
Сделай он шаг в ее направлении, она бы несомненно вонзила в него копье. Но Аллан стоял, замерев на месте. В конце концов девушка поняла, что он не представляет для нее никакой опасности, и ее взволнованный взгляд смягчился. Не сводя с него огромных глаз, девушка отступила к кустарнику. Вероятная возможность мгновенного бегства придала ей смелости.
— Ты новичок? — спросила она. — Я видела флайер.
— Новичок? — повторил Аллан.
— Ну, новичок на острове, — быстро сказала она. — Они тебя только что оставили, да?
Аллан кивнул. Его все еще слегка трясло.
— Да, они только что оставили меня. Я нарушил законы логики…
— Конечно, — перебила она его, — мы все здесь по этой причине. Эти динозавры, подручные управляющих, каждые несколько дней доставляют сюда кого‑нибудь.
Аллан Манн опешил, услышав подобную ересь.
— А почему им не доставлять вас сюда? — настаивал он. — Это благородно — пытаться исправить безрассудных.
Ее карие глаза удивленно раскрылись.
— Ты говоришь не как безрассудный.
— Надеюсь. Я нарушил здравый смысл, и я сожалею об этом.
— Понятно, — произнесла она с разочарованием. — Как тебя зовут? Меня Лита.
— А меня Аллан Манн, личный номер… — но, не окончив, замолчал.

ГЛАВА 2. ПЕРВЫЕ БИТВЫ

Где‑то в ветвях вскрикнула птица, и Лита насторожилась. Ее глаза вновь наполнились страхом.
— Нам лучше уйти отсюда, — быстро сказала она. — Скоро здесь будет Хара. Он преследует меня.
— Преследует тебя? — с холодом в груди Аллан припомнил предостережение охранника. — Кто такой Хара?
— Хара — босс этого острова. Он пожизненный. Его доставили несколько недель назад, но он уже успел победить самых сильных людей острова.
— Ты хочешь сказать, что вы деретесь здесь, чтобы доказать, кто лидер? — не веря своим ушам, спросил Аллан.
Лита кивнула.
— Конечно, это не цивилизованный мир, где твое положение зависит от ума.
— Он хочет убить тебя?
— Конечно, нет. Он хочет сделать меня своей женщиной, а я не хочу и никогда не захочу. — Ее карие глаза вспыхнули.
Аллану Манну казалось, что он попал в какой‑то невероятный мир.
— Своей женщиной? — спросил он, нахмурив брови.
Лита с нетерпением кивнула.
— Понимаешь, здесь, на острове, нет Евгенистического Совета, чтобы выбрать пару, поэтому мужчины просто сражаются за женщин. Хара хочет меня, а я его нет. Сегодня он разозлился и сказал, что возьмет меня силой. Тогда я убежала из деревни. А когда он и несколько других бросились за мной… Слушай!
Лита замолчала. Из глубины леса доносились топот и хриплая перекличка голосов. Сквозь шум и треск долетали отдельные слова.
— Это они, — крикнула Лита. — Побежали!
— Но они не могут… — попытался что‑то сказать Аллан, но в ту же минуту понял, что уже бежит вслед за девушкой.
Ветки и шипы цеплялись, оставляя царапины на теле. Лита бежала к центру острова, и Аллан изо всех сил старался не отставать от нее.
Хотя он и был в великолепной физической форме, но быстро понял, что убегать от опасности — совсем не то же самое, что заниматься бегом в спортивных залах города.
Его грудь болела, спина покрывалась холодным потом, когда он слышал позади себя грубые голоса.
Когда Лита и Аллан бежали, девушка постоянно оглядывалась назад. Ее загорелое лицо побледнело. Аллан не мог найти ни одной разумной причины, почему ему надо было ввязываться в неприятности этой незнакомой девушки. Но прежде чем он попытался что‑нибудь придумать, на узкой полянке перед ним внезапно появился коренастый мужчина.
Победный вопль, словно рев носорога, потряс воздух. Мужчина был просто гигантом. Огненно‑рыжие волосы покрывали его голую могучую грудь, руки и голову. Лита бросилась к Аллану, но жесткие пальцы вцепились в ее руку.
— Хара! — закричала она, пытаясь освободиться.
— Убегала, да? — прохрипел Хара.
Затем его взгляд упал на Аллана.
— С этой белолицей овцой? Посмотрим, достаточно ли он хорош, чтобы отобрать девушку у Хары. У тебя нет ни копья, ни дубины. Тогда разберемся на кулаках.
Он бросил свое копье и дубину на землю и с поднятыми кулаками начал приближаться к Манну.
— Что вы имеете в виду? — удивленно произнес Аллан.
— Драку, конечно, — прогремел Хара. — Тебе нужна эта девушка, так отбери ее у меня!
Мысли быстро мелькали в голове Аллана. У него не было практически никаких шансов против этого громилы. И к тому же он не видел никакой разумной причины для применения насилия.
— Но мне она не нужна, — сказал он. — Я не хочу за нее драться.
Хара замер, ошарашенный. Аллан видел, что карие глаза девушки смотрели на него с удивлением.
— Не хочешь драться? Тогда беги!
Скривившись от презрения, Хара отвернулся и направился к девушке.
Как только он отвернулся, Аллан схватил его тяжелую дубину и ударил по могучей спине незнакомца. Хара рухнул на землю как подкошенный.
— Бежим, — крикнул он Лите. — Мы успеем далеко убежать, прежде чем он придет в себя.
Они рванулись в кусты. Когда за спиной уже не были слышны голоса, они остановились, чтобы отдышаться.
— Головой надо работать, — гордо произнес Аллан. — Хара не придет в себя раньше, чем через час.
Лита презрительно посмотрела на него.
— Это нечестная драка, — неожиданно сказала она.
Аллан Манн был ошарашен.
— Честная драка, — повторил он. — Но если ты хотела убежать от него, ты же не рассчитывала на то, что я смогу победить его голыми руками?
— Все равно это нечестно, — повторила она. — Ты ударил его в спину, как трус.
Если бы Аллан Манн не был цивилизованным человеком, он бы выругался.
— А что в этом плохого? — спросил он удивленно. — С моей стороны, вполне разумно было использовать хитрость против его силы.
— На этом острове мало кто верит в здравый смысл, тебе бы следовало это знать. Но мы верим в честный бой.
— В таком случае, в следующий раз спасайся сама, — раздраженно произнес он. — Вы безрассудные…
Вдруг ему в голову пришла неожиданная мысль.
— А ты за что попала на этот остров?
Лита улыбнулась.
— У меня пожизненное. Так же, как и у Хары, и у большинства других жителей деревни.
— Пожизненное? Что же ты такое натворила, чтобы быть сосланной на этот дикий остров?
— Ну, шесть месяцев назад Евгенистический Совет нашего города назначил мне мужа. А я от него отказалась. Совет обвинил меня в нарушении здравого смысла. Но я настаивала на своем отказе, и они сослали меня сюда.
— Не удивительно, — возмущенно произнес Аллан Манн. — Отказаться от мужа, назначенного Советом, — я никогда ничего подобного не слышал! Почему ты сделала это?
— Мне не нравилось, как он на меня смотрел, — сказала Лита таким тоном, словно эти ее слова все объясняли.
Аллан беспомощно покачал головой. Он никак не мог понять мыслительного процесса безрассудных.
— Нам лучше не задерживаться, а продолжать двигаться в глубь острова, — сказала Лита. — Скоро Хара придет в себя и очень на тебя разозлится.
При этой мысли Аллан похолодел. Видение огромного Хары, который словно тисками сжимает своими ручищами его горло, показалось ему чудовищным. Он стоял рядом с Литой и с опаской поглядывал по сторонам.
— Куда нужно идти? — шепотом спросил он.
Девушка кивнула в сторону центра острова.
— Там непроходимая чаща. Мы не должны приближаться к деревне.
Они побежали через лес. Лита впереди с копьем наготове. Через несколько минут бега Аллан присмотрел и подобрал тяжелую палку, которая вполне могла заменить дубину. Он неловко держал свое оружие.
Они продвигались в глубь леса. Для Аллана окружающий его мир казался странным. Раньше он видел леса только из окна флайера. Теперь сам попал в один из них. Птицы и насекомые, мелкие зверюшки в кустах — все это было новым для него. Несколько раз Лита одергивала его, когда он начинал слишком громко топать. Девушка пробиралась по лесу бесшумно, словно кошка.
Наконец они взобрались на холм и прошли по его гребню. С холма Лита показала ему на запад, где виднелись кособокие хижины деревни. Аллан Манн увидел мужчин и женщин, несколько детей играли на солнцепеке. Его очень заинтересовала эта деревня. Но Лита повела его в сторону.
Теперь лес вокруг них был настолько густым, что Аллан наконец‑то почувствовал себя в безопасности. Он уже достиг некоторого искусства в ходьбе. Но затем внезапно сбился с шага. У него из‑под ног к ближайшему кусту метнулся кролик, ища в нем убежище. Лита с быстротой кошки метнула копье, и зверек упал.
Девушка подбежала и подняла его. Ее лицо светилось гордостью. Она сказала Аллану, что это будет их ужин. Аллан смотрел на нее, не веря своим ушам. Он испытывал такое же отвращение к ее поступку, как и их далекие предки к убийству. Но все же попытался ничем не выразить своих эмоций.
Достигнув небольшого овражка, Лита остановилась. Солнце садилось, и тьма уже опустилась на лес. Лита сказала ему, что они проведут здесь ночь. Она начала собирать ветки для двух шалашей.
Следуя ее указаниям, Аллан отламывал от деревьев ветки и укладывал их. Девушка несколько раз поправляла его, отчего он чувствовал себя ужасно неуклюжим. Когда они закончили, перед ними стояли два маленьких шалаша. Взглянув на эти жилища, сделанные практически из ничего, Аллан в первый раз почувствовал уважение к своей спутнице.
Он наблюдал, как она, достав из‑за пояса камень и кусок стали, разводила огонь. Вскоре разгорелся костер. Он был настолько маленьким, что, можно было не опасаться, что кто‑то заметит их издалека.
Затем Лита спокойно освежевала кролика. Аллан наблюдал за ней полными ужаса глазами. Когда она закончила, то нанизала куски мяса на импровизированный вертел и начала жарить его.
Девушка предложила ему самому зажарить небольшой кусочек розового мяса.
— Я не смогу это есть, — быстро сказал он.
Лита посмотрела на него с улыбкой.
— Со мной было то же самое, когда я только попала сюда. Все из нас через это проходят.
— Через поедание плоти животных? — спросил Аллан. — Я никогда не сделаю этого.
— Сделаешь, когда сильно проголодаешься, — сказала спокойно девушка, продолжая жарить свой кусок.
Аллан смотрел, как она ела подрумяненное сочное мясо, и внезапно почувствовал, как сильно он голоден. Аллан ничего не ел с самого утра. Но эта пища совсем не походила на те блюда, которые подавались в Пищевом Распределителе.
Было уже слишком темно, чтобы пытаться найти ягоды. Аллан сел, наблюдая за девушкой. Запах жареного мяса, который поначалу вызывал у него отвращение, теперь уже не казался таким неприятным.
— Ну давай. Поешь, — сказала ему Лита, протягивая один из румяных кусочков. — Не важно, как плохо это выглядит, но вполне разумно будет поесть, чтобы восстановить силы, не так ли?

ГЛАВА 3. МИР ХАОСА

Аллан кивнул. Действительно, вполне разумно поесть, когда это необходимо.
— Не думаю, что смогу сделать это, — тем не менее сказал он, поедая глазами мясо.
Наконец Аллан решился и осторожно откусил кусочек. При мысли, что у него во рту находится плоть другого живого существа, его желудок откликнулся острым спазмом. Но с усилием он заставил себя эту плоть проглотить.
Мясо было горячим и не казалось неприятным. А вкусом не напоминало ничего из того, что он когда‑либо пробовал в Пищевом Распределителе. Неуверенно Аллан потянулся за вторым куском.
Из‑под полузакрытых ресниц Лита с улыбкой наблюдала за ним. А он поглощал кусок за куском. Его челюсти болели от непривычной пищи, но желудок испытывал полное удовлетворение. Аллан так и не смог остановиться, пока не доел всего кролика. И даже более того, он тщательно обсосал все косточки.
Затем он взглянул на Литу. Она загадочно улыбалась. Аллан покраснел и опустил глаза. Его пальцы покрылись слоем жира.
— Вполне разумно было доесть все до конца, раз уж мы начали, — сказал он, оправдываясь.
— Тебе понравилось? — спросила девушка.
— А какое отношение имеет вкус к питательной ценности пищи?
Лита рассмеялась. Они затушили огонь и направились в шалаши на ночлег. Лита держала свое копье, а Аллан не расставался с дубиной.
Поначалу Аллан долго лежал в темноте своего шалаша. Ему было очень неудобно.
Он не мог не сравнивать это место со своей мягкой кроватью в городе № 72. Когда теперь он вернется туда? Когда?
Аллан сел, протирая глаза. Яркий солнечный свет пробивался через ветки. Он все‑таки уснул на жестких ветках. И проспал всю ночь как убитый. Он выбрался наружу, разминая затекшие конечности.
Хотя солнце ярко светило, было еще только раннее утро. Второй шалаш оказался пустым. Литы нигде не было видно.
Аллан почувствовал внезапный приступ тревоги. Вдруг с ней что‑нибудь случилось?
Он уже приготовился выкрикнуть ее имя, когда кусты раздвинулись, и из них появилась Лита. В ладошках она держала пригоршню красных ягод.
— Завтрак, — с улыбкой произнесла девушка.
Они поели.
— Что мы теперь будем делать? — спросил Аллан.
Лита нахмурилась.
— Я не осмелюсь вернуться в деревню, так как там может быть Хара. И ты теперь тоже не можешь пойти туда.
— А я и не хочу туда идти, — быстро запротестовал Аллан. У него не было никакого желания вновь встречаться с безрассудными, подобными Харе.
— Мы лучше продолжим двигаться в глубь острова, — сказала девушка. — Еще какое‑то время нам стоит пожить в лесу.
Они отправились в путь. Девушка держала наготове копье, а Аллан свою дубину.
Мускулы Аллана вскоре адаптировались к необычным нагрузкам, и он стал более ловким. Он даже начал получать удовольствие от бега по лесу.
Они не слышали звуков погони и расслабились. Это оказалось ошибкой. Аллан Манн почувствовал это, когда получил сильный удар по руке и оказался лицом к лицу с двумя мужчинами.
Один из них бросил свою дубину в направлении Аллана. Второй же с поднятой над головой палицей попытался довершить то, что не вышло у его товарища. Аллан услышал испуганный крик Литы, когда, обезумев от гнева и боли, он бросился на своих противников, яростно махая кулаками. Затем он внезапно понял, что один из мужчин уже не стоял возле него, а лежал на земле. Второй бежал в направлении своей брошенной дубины.
Копье Литы полетело в сторону бегущего человека, но она промахнулась. Но как только тот нагнулся за своим оружием, Аллан нанес ему оглушительный удар палкой.
Удар пришелся по ногам, и тот, упав на колени, быстро пополз в кусты.
— Хара, — кричал он. — Хара, они здесь.
Лита подбежала к пораженному Аллану.
— Ты не ранен? — кричала она. — Ты победил их обоих. Это было великолепно.
Но тут уверенность покинула Аллана, уступив место ужасу.
— Он приведет Хару и остальных, — крикнул Аллан. — Мы должны бежать…
Девушка подхватила свое копье, и они рванули в лес. Позади они слышали громкие голоса.
— Ты не должен бояться, если ты так хорошо дерешься, — радостно кричала Лита, когда они бежали через лес. Но Аллан покачал головой.
— Я не соображал, что делал. Это ужасное место с его дикостью, хаосом и безумием. Оно заставило меня действовать, как другие безрассудные. Если я когда‑нибудь выберусь отсюда…
Громкие голоса приближались. Судя по шуму, их преследовало не меньше десяти человек.
Аллану показалось, что среди них он различил громоподобный голос Хары. При мысли об этом рыжеволосом гиганте Аллан покрылся холодным потом.
Лита и Аллан перебрались через еще один овраг и оказались на открытом пространстве пляжа. За ним синело море.
— Нас загнали на восточный конец острова, — воскликнул Аллан. — Мы не можем продвигаться дальше и не сумеем скрыться от них.
Лита остановилась. Ей в голову пришло внезапное решение.
— Ты можешь попытаться проскочить мимо них, — сказала Лита. — Я останусь здесь. Когда они увидят меня, то бросятся ко мне. Это даст тебе возможность прорваться.
— Но я не могу оставить тебя одну, — растерянно произнес Аллан.
— Почему нет? Для тебя будет неразумным остаться здесь и встретиться с Харой, не так ли? Ты знаешь, что он с тобой сделает?
Аллан озадаченно покачал головой.
— Нет, это будет неразумно. Но даже если это неразумно, я не хочу уходить.
— Убегай быстрее, — кричала Лита, толкая его в лес. — Они будут здесь через минуту.
Неохотно Аллан Манн сделал шаг в направлении леса и вошел в кусты. Он остановился и посмотрел назад, туда, где стояла Лита. Теперь он слышал треск кустов, что означало близость преследователей.
Аллан стоял в нерешительности. Какой‑то изъян имелся в его рассуждениях. Но какой? Он не мог найти никакого разумного объяснения своему поведению. Ведь до сегодняшнего дня он никогда не видел этой девушки. К тому же она безрассудная с пожизненным сроком, и, казалось, для него абсолютно нелогично продолжать вмешиваться в ее дела и защищать от Хары. Это было бесспорно, но… Но он продолжал стоять.
Громадный мужчина вынырнул из кустов рядом с Алланом, и победный рык потряс воздух, когда он увидел Литу. Прежде чем девушка успела увернуться от него, он схватил ее за руку и вырвал у нее копье. В следующую минуту весь здравый смысл был забыт Алланом. Мозг захлестнула безумная волна ярости, и с диким криком он выскочил на берег.
— Отпусти ее! — крикнул он, угрожая Харе дубиной.
Гигант повернулся, выпуская девушку, и с такой силой парировал удар Аллана, что его дубинка разлетелась на кусочки, которые упали на песок.
— Так это опять ты?! — рявкнул Хара. Он бросил свою дубину и сжал в боевой готовности кулаки.
— Хорошо, давай‑ка посмотрим, как ты выкрутишься на этот раз.
Аллан почувствовал, как какая‑то неведомая сила подняла его на ноги и бросила на Хару. Сквозь кровавый туман он видел жестокое лицо гиганта. Внезапно оно дернулось, и боль в руке подтвердила, что его удар достиг цели. Хара взвыл и яростно размахнулся. Аллан почувствовал тошноту от сильного удара и упал на песок. Из его рта потекло что‑то теплое. Но он вскочил на ноги и вновь бросился на Хару, колотя беспрерывно своими кулаками по рыжему лицу.
Он почувствовал сильную боль в груди, и почва вновь ушла у него из‑под ног. Пляж, море, небо — все поплыло перед глазами.
Почти сразу же, придя в себя, он увидел нависшее над собой широкое лицо Хары, который продолжал наносить ему яростные удары. В стороне улюлюкали его спутники, толпившиеся вокруг вспаханной ногами песчаной площадки. Аллан снова оказался на земле, но вновь вскочил, продолжая яростно отбиваться.
Он бил вслепую в красный туман, в котором плавало ненавистное лицо рыжеволосого громилы Он не мог четко видеть, но ему показалось, что лицо его противника тоже было в крови.
Тяжелый удар по голове бросил Аллана на колени, но он заставил себя подняться и вновь выкинул сжатые в кулаках руки вперед. Теперь глаза Хары выражали удивление, перемешанное с гневом. Он отступал под яростными ударами Аллана.
Чувствуя, что силы покидают его, он всем своим телом рванулся вперед, держа кулаки на уровне пояса. На него посыпались сокрушительные удары, но в следующую секунду он заметил, что Хара с посеревшим лицом заваливается на бок. А спустя мгновение уже Аллан увидел, как яркий песок рванулся ему навстречу Мужчины что‑то кричали. И теряя сознание, ему показалось, что среди их криков он различил голос Литы.
Он чувствовал, как ее руки гладят его, убирают что‑то с его лица. Руки Литы…
Руки внезапно стали большими и грубыми. Аллан открыл глаза, но Литы не было. Над ним нависло лицо одетого во все белое охранника.
Аллан огляделся. Не было больше ни пляжа, ни леса, только металлическая внутренняя оболочка флайера вокруг. Он видел пилота и слышал рев двигателей.
— Ну, пришел в себя? — спросил охранник. — Ты был в отключке полчаса.
— Но где? Как… — с трудом пытался выговаривать Аллан.
— Ты не помнишь? Не удивительно. Когда мы подлетели, ты как раз отключился. Срок твоего заключения был всего лишь один день. Мы прилетели за тобой, когда увидели, что у тебя неприятности с одним из безрассудных. Мы подобрали тебя и отправились назад и сейчас уже подлетаем к городу № 72.
Аллан Манн беспокойно сел.
— Но Лита? Где Лита?
Охранник удивленно посмотрел на него.
— Ты имеешь в виду ту безрассудную, которая была на пляже? Она осталась там. Она же пожизненная. Когда мы забирали тебя, она подняла ужасный скандал.
— Но я не хочу оставлять ее там! — кричал Аллан. — Я говорю вам, я не хочу оставлять ее.
— Не хочешь оставлять ее? — повторил удивленный охранник. — Слушай, ты опять ведешь себя нелогично. Если будешь продолжать в том же духе, то получишь новый срок ссылки, и на этот раз он будет больше, чем один день.
Аллан хитро посмотрел на него.
— Вы хотите сказать, что если я буду вести себя неразумно, меня снова отправят на остров? На всю жизнь?
— Вот именно. На этот раз тебе повезло, что ты отделался одним днем.
Аллан Манн больше не проронил ни одного слова, пока не оказался перед лицом Управляющего.
Тот посмотрел на его покрытое синяками лицо и с улыбкой произнес:
— Я вижу, что даже один день, проведенный на острове безрассудных, позволил вам хорошо понять, что такое жить не по законам здравого смысла.
— Да, — ответил Аллан.
— Я рад, — продолжал Управляющий. — Теперь, надеюсь, вы понимаете, что единственной причиной, заставившей меня послать вас туда, стало мое желание излечить вас от тенденций к безрассудству.
Аллан спокойно кивнул.
— С моей стороны, было бы безрассудным препятствовать вашим попыткам помочь мне, не так ли?
Управляющий довольно улыбнулся.
— Именно так, мой мальчик, это безусловно оказалось бы пределом безрассудства.
— Да, — ответил Аллан тем же самым спокойным голосом. Затем его кулак с хрустом врезался в подбородок Управляющего.
Охрана демонстрировала полное отсутствие симпатии, когда флайер во второй раз нес Аллана Манна на остров.
— Сам виноват, что получил пожизненное, — сказал охранник. — Где это видано, чтобы человек совершил подобное безумие? Отправить в нокаут Управляющего городом?
Но Аллан молчал, с нетерпением смотря вперед.
— Вот он, остров, — наконец воскликнул он.
— Ты что, рад вернуться сюда? — с отвращением спросил охранник. — Из всех безрассудных ты самый безнадежный.
Флайер плавно опустился на песок и замер в лучах полуденного солнца. Аллан выпрыгнул и понесся по пляжу. Он не слышал, что кричали ему вслед охранники. Не видел, как флайер поднялся и улетел.
Аллан бежал через лес в направлении западной части острова.
Через несколько минут он выбежал к деревне. На ее окраине стояло множество людей, и в следующее мгновение из этой толпы выступила хрупкая фигура. Лита.
Аллан подбежал к ней, и ему показалось вполне разумным заключить ее в свои крепкие объятия.
— Они же забрали тебя этим утром? — неожиданно расплакалась девушка. — Я думала, что никогда тебя уже не увижу.
— Я вернулся навсегда, — сказал Аллан. — Теперь я пожизненный, — добавил он с гордостью.
— Ты пожизненный?
Аллан кратко поведал ей о том, что произошло.
— Теперь я здесь навсегда. Да мне здесь и больше нравится, — закончил он.
— Так, значит, ты вернулся, — раздался рядом грохочущий голос Хары. Аллан резко повернулся, издав угрожающее рычание.
Но Хара добродушно улыбнулся и протянул Аллану руку.
— Я рад, что ты вернулся. Ты первый человек, кто смог отправить меня в нокаут. Ты мне нравишься.
Аллан удивленно уставился на него.
— Но именно по этой причине я и не могу тебе нравиться. Это нелогично…
Дружный хохот собравшихся вокруг мужчин и женщин прервал его на полуслове.
— Не забывай, что ты живешь на Острове Безрассудства, приятель, — улыбнулся Хара.
— Но Лита? Ты не получишь ее…
— Успокойся, — снова улыбнулся рыжеволосый гигант. Он кивнул, из кустов вышла бойкая блондинка и направилась к нему.
— Посмотри, кого они сюда доставили, пока ты отсутствовал. Она тоже пожизненная. Когда я ее увидел, то сразу же забыл о Лите. Клянусь, дорогая.
— Тебе же лучше, если это так, — ответила она. Затем улыбнулась Аллану. — Сегодня вечером мы собираемся пожениться.
— Пожениться? — переспросил Аллан.
Хара кивнул.
— Согласно древнему обряду, которого мы здесь придерживаемся. У нас есть здесь религиозный проповедник, когда‑то тоже сосланный на остров. Ведь религия это тоже безрассудство. Он‑то и совершает эти обряды.
Аллан Манн посмотрел на девушку, которую обнимал. Ему в голову пришла неожиданная мысль.
— Лита, тогда ты и я…
В этот вечер после двойной свадьбы, отмеченной шумным застольем, Аллан с Литой и Хара со своей женой сидели на берегу и любовались тем, как последние отблески заката угасают в темном небе.
— Однажды, — сказал Хара, — когда нас, безрассудных, станет больше, мы вернемся, завоюем весь мир и снова сделаем его безрассудным… и человечным.
— Однажды, — повторил Аллан.

Эдмонд Гамильтон
Отверженный

Ему казалось, что Бродвей никогда не выглядел таким гнетущим, как в это раннее зимнее утро со все еще горящими газовыми фонарями и голыми старыми тополями, дрожащими на холодном ветру. Копыта и колеса стучали по тротуару, и под ними разлетался снег.
Он думал, что любое другое место было бы лучше, чем это — Ричмонд, Чарльстон, даже Филадельфия. Но они не были лучше. Их просто не было. Он стер их все. Он всегда стирал места и даже большинство людей из своей памяти. Впрочем, возможно, это сказывалось сегодняшнее разочарование. В конце концов, все другие разочарования заставляли его чувствовать себя таким же образом. Он вошел в маленький, обшарпанный, состоящий из двух комнат офис, и блеклый человечек, пишущий что‑то за столом, быстро взглянул на него с надеждой.
— Нет, ничего.
Надежда покинула лицо человечка. Он пробормотал:
— Мы так долго не продержимся. — И затем добавил: — Здесь молодая дама. Она ждет вас в офисе.
— Я не в настроении писать автографы в альбомы молодых дам.
— Но она выглядит очень состоятельной…
Он улыбнулся своей белозубой саркастической улыбкой.
— Понятно. У состоятельных молодых дамочек — состоятельные папаши, которые могут пожелать вложить свои деньги в умирающий литературный журнал.
Но когда он вошел в офис, то превратился в джентльмена и раскланялся перед сидящей девушкой.
— Для меня большая честь, мисс…
Не поднимая глаз, она произнесла:
— Эллен Донсел.
Она была очень богато одета, начиная с пальто с меховым воротником и заканчивая голубой кашемировой шляпкой. Ее личико казалось пухленьким, розовым и глупеньким. Но вот она взглянула на него. И По сильно удивился. Глаза на этом круглом личике горели жизнью и интеллектом.
— Что привело вас ко мне? — заговорил По. — Впрочем, не отвечайте. Я думаю, вы хотели бы, чтобы я почитал свои стихи на каком‑то собрании, то, чем я сейчас не занимаюсь. Или вам нужна копия «Ворона», написанная моей собственной рукой…
— Нет, — просто ответила она. — У меня для вас сообщение.
По выглядел вежливо‑удивленным.
— Да?
— Послание от… Аарна.
Слово, казалось, зависло в воздухе, отозвавшись отдаленным колокольчиком. И на какое‑то время в комнате воцарилась такая тишина, что По мог слышать шум движения на улице.
— Аарн, — в конце концов повторил он. — Какое прекрасное, звонкое имя. А кто это?
— Это не человек, — сказала мисс Донсел. — Это место.
— А! — сказал По. — И где же оно находится?
Она просверлила его взглядом.
— Разве вы не помните?
По начал чувствовать себя немного неудобно. Из‑за того, что он писал занимательные и подчас невероятные рассказы, фантастически настроенные, ментально нестабильные, люди пытались разыскать его. Эта девушка выглядела нормально, даже обыденно. Но выражение ее глаз…
— Сожалею, — сказал он, — но я никогда раньше не слышал этого названия.
— А имя Лалу вы слышали? — спросила она. — Это мое имя. Или имя Яанн? Это ваше имя. И мы прибыли из Аарна. Хотя вы задолго до меня.
По успокаивающе улыбнулся.
— Это очень забавно, мадам. Расскажите мне… Что же это за место, из которого мы прибыли?
— Оно находится между Лиловыми Горами. — Ее глаза пристально смотрели в его. — И там с гор бежит речка Заир. И башни Аарна блестят над ней в лучах заходящего солнца…
По прервал ее внезапным взрывом смеха. Затем продекламировал:
— …Блестят в красном солнечном свете сотни фонарей, минаретов и скал и напоминают фантомы, созданные эльфами, феями, джиннами и гномами.
Он вновь засмеялся, качая головой.
— Это заключительные слова моей сказки «Поместье Арнгейм». Ну конечно же… Аарн… Арнгейм. А имя Лалу производное от имени Улялум, а Яанн — от Яаанка. Что ж, мадам, поздравляю вас, вы очень изобретательны!
— Нет. Нет, — дважды повторила она. — Все было наоборот, мистер По. Это вы взяли свои имена из тех, которые я только что назвала.
Он с любопытством рассматривал девушку. С ним раньше ничего подобного не происходило. По был заинтригован.
— Итак, я прибыл из Аарна. Правильно? Тогда почему я его не помню?
— Помните немного, — пробормотала она. — Вы почти помните место, вы почти помните имена. Вы используете их в своих историях и стихах.
Его интерес возрос. Эта девушка могла бы походить на дурочку, если бы не ее глаза. Но она, без сомнения, обладала необычным воображением.
— Ну и где же этот Аарн? На другой стороне мира? В саду Гесперид?
— Совсем рядом, мистер По. Совсем рядом в пространстве, но не во времени. Далеко‑далеко в будущем.
— Тогда вы… и я, как вы сказали… пришли из будущего в настоящее. Моя дорогая, юная леди, это вам, а не мне нужно писать фантастические истории.
Ее прямой взгляд не изменился.
— Вы написали это. В рассказе о «Крутых Горах» вы написали о человеке, который прошел через время.
— Ну и что? — спросил По. — Я уже забыл об этой неуклюжей попытке. Но это была всего лишь фантазия.
— Разве? Явилось ли случайностью то, что заставило вас писать о путешествии во времени, о чем до этого никто не писал? Или это была память подсознания?
— Хорошо, если бы это было так, — сказал он. — Могу вас уверить, мне совсем не нравится этот XIX век, но, к сожалению, я помню всю мою жизнь очень хорошо. И совершенно ничего не помню об Аарне.
— И это говорит мистер По, — воскликнула девушка. — Он помнит только свою собственную жизнь. Но вы не только мистер По, вы еще и Яанн.
Он усмехнулся.
— Два человека в одном теле? Скажите мне, мисс Дон‑сел, вы когда‑нибудь читали мой рассказ «Вильям Вильсон»? В нем говорится о человеке, в котором заключены сразу две личности. Второе я…
— Я читала его, — сказала она. — И я знаю, что вы написали его потому, что в вас две личности. Хотя одну из них вы подавляете.
Она наклонилась вперед, и По увидел, что ее глаза еще более завораживающие, чем у гипнотизера.
Девушка заговорила почти шепотом:
— Я хочу, чтобы вы вспомнили! Я заставлю вас вспомнить! Вот почему я пришла к вам…
— Раз уж мы заговорили об этом, как возможно путешествовать во времени? — прервал ее По, пытаясь привести свои мысли в порядок. — В какой‑то летающей машине?
Ее лицо осталось серьезным.
— Тело не может путешествовать через время, как не может ни один физический и материальный объект. Но сознание нематериально. Это паутина электрической энергии, запертая в физическом мозге. Если сознание выпустить из мозга, оно как чистая энергия может путешествовать по измерениям времени и найти свой новый дом в мозгу человека, отделенного веками.
— Но с какой целью?
— С целью доминировать над мозгом и телом и исследовать историческое прошлое глазами человека‑современника. Не всегда это просто сделать. Существует опасность выбрать хозяина, чье сознание настолько сильно, что может подавить пришельца. И это случилось с Яанном, мистер По. Он находится в вашем мозге, но он подавлен и лишь частично оказывает влияние на ваше подсознание, посылая вам воспоминания, которые вы воспринимаете как мечты и фантазии. У вас должна быть очень целеустремленная волевая душа, мистер По, если вы смогли подавить сознание Яанна.
— Меня по‑разному называли, но тупицей — никогда! — ответил он.
И затем ироничным движением руки он окинул свой ветхий офис:
— Видите высоты, до которых вознес меня мой интеллект?
— Это случалось и раньше, — пробормотала она. — Один из нас был заперт в мозгу римского поэта Лукреция…
— Тит Лукреций Кар? Я читал его книгу «О природе вещей» и его странные теории об атомной науке.
— Это не теории, — настаивала она, — воспоминания. Они так мучили его, что он покончил с собой. Но были и другие, на других уровнях времени.
— Какая великолепная идея! — воскликнул По восхищенно. — Я, конечно же, напишу рассказ…
Девушка снова перебила его:
— Я говорю с вами, мистер По, но пытаюсь говорить с Яанном. Хочу вытащить его из плена вашего мозга и заставить вспомнить Аарн.
Она продолжала говорить. Быстро и почти яростно. И все это время ее взгляд не отрывался от его лица. И По слушал как завороженный, как с ее губ слетали имена, места и другие вещи из его рассказа.
Что‑то оказалось частично изменено, что‑то — нет. Но все это было, несомненно, плодом богатого воображения девушки.
— Был… Нет! Я лучше скажу — будет Век Насилия. Насилия, которого человек и не может себе представить. И его высшей точкой станет прорыв на свободу яростных сил, которые станут причиной беспрецедентного разрушения.
По вспомнил о своем рассказе, в котором человечество погибло в результате всемирного взрыва, и девушка, казалось, угадала его мысли, судя по улыбке на его лице.
— О нет! Не все человечество было… или будет уничтожено! Но очень многие погибнут. Когда пройдет Век Насилия, останутся тысячи там, где были миллионы. Наш мир через века от сегодняшнего — мир, в котором находится Аарн, не такое густонаселенное, суматошное место, как это.
Яанн, вспомни! Вспомни наш красивый, чистый мир! Вспомни тот день, когда мы плыли по Заиру в твоей лодке весь путь от Гор, по желтым водам, в которых плескались огромные водяные лилии, а позади нас оставался темный, мрачный лес. Мы плыли до тех пор, пока не достигли Долины Многоцветной Травы. Вспомни, как мы шли через рощи серебряных деревьев и смотрели на флайеры, парящие в солнечном свете над башнями Аарна.
Разве ты не помнишь? Это было в тот день, когда ты впервые сказал мне, что побывал в Лаборатории Времени в Тсалале и вызвался добровольно перенестись в прошлое. Ты хотел перенестись во время незадолго до Века Насилия и посмотреть на мир, каким он был до войн, посмотреть глазами очевидца на все те вещи, которые были потеряны для истории в результате разрушения.
Ты помнишь мои слезы? Как я умоляла тебя не уходить, как напоминала тебе о тех, кто так никогда и не вернулся, как я прижималась к тебе? Но исторические исследования так захватили тебя, что ты не слушал меня. И ты ушел. И произошло то, чего я и боялась.
Яанн! Это Лалу говорит с тобой! Ты знаешь, как мучительно ожидание? Я больше не могла терпеть и добилась разрешения от Лаборатории Времени перенестись в это время, чтобы найти тебя. Те недели, которые я пробыла здесь в теле другого человека, я искала тебя, пока наконецто не наткнулась на имена, которые мы знаем на Аарне, в рассказах, которые стали популярными. Я знала, что только их автор может быть твоим хозяином. Яанн!
По слушал в полузабытьи, как имена из его собственных фантастических миров проплывали по воздуху. Но этот финальный мучительный крик, эта мольба заставили его вскочить на ноги.
— Моя дорогая мисс Донсел! Я очень ценю ваше воображение, но вы должны контролировать себя…
Ее глаза вспыхнули.
— Контролировать себя?! А что я делала все эти недели в этом ужасном и отвратительном мире, запертая в тело этой мясистой девчонки?
Холодный шок прорезал его при этих словах. Ни одна женщина даже в шутку не будет думать о себе или говорить таким образом. Но тогда это должно означать…
Комната, яростное лицо — все вокруг, казалось, начало тускнеть. Он почувствовал в себе какую‑то странность. Мир как будто уплывал от него. И на мгновение ему показалось, что его старые мечты стали реальностью.
— Яанн?
Смеялась ли девушка? Конечно же! Дерзкой девчонке удалось обмануть знаменитого мистера По с помощью этой чуши, и она с радостью будет рассказывать об этом своим друзьям. Гордость и высокомерие, которые жили в глубине его натуры, вырвались наружу и подавили эту странность.
— Я сожалею, — сказал он, — что не могу посвятить больше времени вашему идеальному воображению, мисс Донсел. Я могу только поблагодарить вас за ту скрупулезность, с которой вы изучали мои маленькие рассказы.
Он открыл дверь и поклонился ей. Девушка встала. На ее лице отразились печаль и боль.
— Бесполезно! — наконец прошептала она. — Нет никакого смысла продолжать эту мучительную пытку воспоминаниями.
Она посмотрела на него и сказала тихим голосом:
— Прощай, Яанн!
И закрыла свои глаза. По сделал шаг в ее сторону.
— Моя дорогая юная леди, пожалуйста…
Ее глаза вновь открылись. Он был поражен. Вся жизнерадостность и весь интеллект исчезли из них, и на него глупо и растерянно смотрели обычные испуганные глазки недалекого создания.
— Что? — спросила она. — Кто…
— Моя дорогая мисс Донсел… — начал он снова.
Девушка издала истошный крик. Отшатнувшись от него, она спрятала свое лицо в руки и через них смотрела на него, словно он был дьявол.
— Что случилось? — закричала она. — Я… все исчезло… Я уснула в середине дня… Как я… Что я делаю здесь?
«Так вот в чем дело, — подумал По. — Конечно же! Сыграв роль воображаемой Лалу, теперь она должна показать, что „гость“ оставил ее сознание».
Он произнес, кисло улыбаясь:
— Я поздравляю вас! У вас не только богатое воображение, но и великолепные актерские способности!
Девушка не обратила на него никакого внимания. Она пробежала мимо него и распахнула дверь. Было уже поздно. Его помощник ушел домой. И к тому моменту, когда По последовал за ней в другую комнату, мисс Донсел уже выбежала на улицу.
Он поспешил за ней. Хотя газовые фонари горели, но из‑за уличного движения он не сразу увидел ее. Затем он услышал ее крик и увидел, как она забирается в кеб. По ринулся за ней. Ее глаза — круглые от страха — смотрели назад, на него. Затем она исчезла в кебе. Возничий что‑то крикнул лошадям, щелкнул кнутом, и кеб уехал. По — темпераментный человек — чувствовал злобное неспокойствие. Он позволил одурачить себя! Эта актерка заставила его выслушать всю эту болтовню. Возможно, сейчас она ликует.
И все же…
Он вернулся в офис. Снежинки поблескивали в свете желтых ламп, а снежная пороша на улице начала превращаться в липкую грязь. Порыв ветра принес звук громких голосов с другого конца улицы.
«Этот ужасный, отвратительный мир…» Ну что же? Таким он всегда ему и казался. Но сегодня он злее чем когда‑либо посмеялся над ним. По думал, что причиной тому были фантазии об окутанных лучами заходящего солнца башнях Аарна, о которых девушка прочитала в его собственной книге и вложила ему в уши.
Он вошел в свой офис и сел за стол. Когда его гнев поутих, ему стало интересно, была ли доля правды в этой искусной лжи. И хотя она перекликалась со всеми его другими историями — идея была интригующей: человек, потерявшийся в чужом времени.
Я пришел недавно в эти земли,
Из далекой тьмы Туле,
Из дикого, странного мира,
Который находится вне пространства,
Вне времени.
Это я написал? Или… Яанн?
На мгновение По пронзила тоска. Если это правда? Если за завтрашним днем находится более совершенный мир — Туле, Аарн, Тсалал? Если фантом, любимые образы, которые он никогда не увидит — Улялума, Леонора, Морелла, Лигейя… были памятью…
По хотел поверить, но он был разумным человеком. А вера в подобные вещи нарушает здравый смысл и даже может убить. Но его она не убьет.
Нет!
Рукой, которая слегка тряслась, он открыл ящик и потянулся за бутылкой.

Эдмонд Гамильтон
Реквием

Келлон горько подумал, что управляет не космическим кораблем, а руководит бродячим цирком. На борту собрались газетчики и тележурналисты с тоннами оборудования, маститые комментаторы, которые знали ответы на любые вопросы, красивые девушки‑ведущие, помпезные бюрократы, заинтересованные в рекламе, поп‑звезды, оказавшиеся здесь по той же самой причине.
У него были самый лучший корабль и команда во всем Управлении. Вот именно, были. Вместо экспедиции в один из неисследованных уголков Вселенной их послали с этим дорогостоящим людским грузом для выполнения абсолютно никому не нужной миссии.
Про себя он горько произнес: «Черт бы побрал всех этих…» Но вслух спросил:
— Позиция корабля соответствует рассчитанной вами орбите, мистер Риней?
Риней, второй помощник, серьезный молодой человек, который в данный момент возился с приборами в астронавигационной каюте, оторвался от своей работы и сказал:
— Да, идем точно по курсу. Можно готовиться к посадке?
Келлон ответил не сразу. Он стоял напротив капитанского мостика, мужчина средних лет, крепкий, широкоплечий, с загорелым, спокойным лицом, на котором не отражалось ни единой эмоции. Он не хотел отдавать подобный приказ, но был вынужден подчиняться.
— Хорошо. Идем на посадку.
Мрачно, через иллюминаторы он следил за спуском. На окраине этого витка Галактики было сравнительно мало звезд, дрейфующих через бездонные просторы Космоса. Впереди, подобно бриллианту, сияло маленькое солнце. Оно относилась к группе белых карликов вот уже около двух тысяч лет и давало так мало тепла, что планеты, вращающиеся вокруг нее, были покрыты льдом. Все, кроме одной, ближайшей к звезде.
Келлон смотрел на рыжевато‑коричневый комочек под ним. Лед, укрывавший его с тех пор, как солнце взорвалось и превратилось в белого карлика, теперь растаял. Несколько месяцев назад темная кочующая звезда прошла очень близко от этой солнечной системы. Мощная гравитация воздействовала на планетные орбиты, миры начали медленно по спирали приближаться к солнцу, и лед начал отступать.
Вирессон, один из младших офицеров, поднялся на мостик и взволнованным голосом доложил Келлону:
— Они хотят видеть вас внизу, сэр. Особенно мистер Борродайл. Он говорит, это срочно.
Келлон подумал утомленно:
«Придется спуститься и встретиться лицом к лицу со всей этой сворой, каковой они все на самом деле и являются».
Он кивнул Вирессону и пошел вниз, в кают‑компанию.
Вид ее вызвал у него отвращение. Вместо членов его команды, отдыхающих или занятых делом, в ней находилась маленькая, но шумная толпа расфуфыренных людей, громогласных мужчин и женщин, которые, казалось, все одновременно пытались что‑то сказать и неприятно, нервно смеялись.
— Капитан Келлон, я хочу вас спросить…
— Капитан Келлон, пожалуйста…
Он терпеливо кивнул и с улыбкой начал пробиваться к Борродайлу. Ему были даны специальные инструкции сотрудничать с Борродайлом, который слыл самым популярным телекомментатором во всей Федерации.
Борродайл был полнеющим мужчиной с круглым розовым лицом и неестественно огромными и глубокими черными глазами. Его богатый оттенками бархатный голос так часто звучал в различных программах, что был известен всем.
— Моя первая передача начнется через тридцать минут, капитан. При посадке я бы хотел получить полную картину. Если бы мои люди могли поместить камеру на мостик…
Келлон кивнул:
— Конечно. Там мистер Вирессон, он окажет им всякое содействие.
— Спасибо, капитан. Вы хотели бы увидеть передачу?
— Да, но…
Он был прерван Лорри Ли, чье сияющее красивое лицо и фигура, искусный раскат голоса сделали ее идолом женщин‑телерепортеров.
— Не забудьте, что моя передача начинается сразу после приземления. Я хочу ее сделать одна на фоне безжизненного мира. Вы можете проследить за тем, чтобы никто не испортил эффекта? Пожалуйста!
— Мы сделаем все, что сможем, — пробормотал Келлон. А когда на него набросилась остальная свора, он резко огрызнулся:
— Я поговорю с вами позже. Мистер Борродайл, прошу вас.
Он пробился сквозь толпу, следуя за Борродайлом к каюте, которая была превращена в телерадиокомментаторскую. Однажды, горько подумал Келлон, она служила более благородным целям. В ней хранились пробы воды и почвы и другие образцы из далеких миров. Но это было тогда, когда они выполняли исследовательскую работу, а не тащили с собой всю эту толпу болтливых дураков, совершающих сентиментальное паломничество.
Просмотр материалов не входил в обязанности Келлона. Но здесь, по крайней мере, было тише, чем там, внизу, в кают‑компании. Он наблюдал за тем, как Борродайл подал сигнал, и экран монитора ожил.
На нем возник серовато‑коричневый глобус, вращающийся в Космосе, увеличивающийся в размерах по мере их приближения. Теперь на нем можно было различить даже редкие моря.
Проходили минуты, но Борродайл молчал, давая возможность приглядеться к этой картине. Затем зазвучал его глубокий, с ноткой драматической простоты голос:
— Вы смотрите на Землю, — произнес комментатор.
И вновь замолчал. Вращающийся коричневый шар теперь стал больше. Его покрывали белые облака. Затем Борродайл продолжил свою речь:
— Вы, жители многих миров Галактики, знайте, что это родная планета нашей расы. Ее имя говорит само за себя. Земля.
Келлон почувствовал всевозрастающее отвращение. Все, что говорил Борродайл, было правдой. И все же это фальшивка. Что сейчас Земля значила для него, или для Борродайла, или для миллиардов его зрителей? Это была история, сентиментальная случайность, а куча журналистов собиралась превратить ее во что‑то помпезное.
Борродайл продолжал:
— Около трех с половиной тысяч лет назад наши предки впервые покинули свой мир. Это произошло тогда, когда они вышли в Космос, отправившись сначала к ближайшим планетам, а затем и к другим звездам. Вот так зародилась наша Федерация, наше человеческое сообщество на миллионах миров.
Теперь на мониторе изображение коричневого глобуса сменило лицо Борродайла крупным планом. Он сделал драматическую паузу.
— Затем две тысячи лет назад было установлено, что солнце Земли находится на грани взрыва и превращения в белого карлика. Тогда оставшиеся люди Земли покинули свой мир, солнце взорвалось, после чего стало резко остывать, а его планеты начали покрываться льдом. И вот теперь через несколько месяцев придет конец нашей старушке Земле. Она медленно приближается к солнцу и вскоре упадет на него, разделив участь Меркурия и Венеры. Когда это произойдет, то родина человечества исчезнет навсегда.
Снова пауза. И вновь Борродайл продолжил. Только теперь его голос звучал на более низких нотах:
— Мы, находящиеся на этом корабле простые репортеры, слуги огромной телерадиоаудитории из всех миров, прибыли сюда, чтобы в эти недели дать вам возможность в последний раз взглянуть на Землю. Мы думаем, мы надеемся, что вы сочтете для себя интересным вспомнить прошлое, которое уже стало легендой.
Келлон вновь подумал: «Этому ублюдку нет никакого дела до этой старой планеты, так же как и мне. Но у него неплохо получается скрывать это».
Как только передача закончилась, Келлон вновь был атакован шумной толпой в кают‑компании. В жесте протеста он поднял руку.
— Пожалуйста, прошу вас. Сначала мы должны сесть. Вы не могли бы пойти со мной, доктор Дарноу?
Представитель Исторического бюро, доктор Дарноу являлся титулованной главой всей экспедиции, хотя никто не обращал на него особого внимания. Это был пожилой мужчина, похожий на воробья, который что‑то щебетал себе под нос, когда они с Келлоном шли на мостик.
Он, по крайней мере, подумал Келлон, был искренен в своем интересе Так же, как и еще более дюжины ученых на борту. Но их значительно превосходили числом эти жирные коты, большие боссы, заинтересованные в рекламе, профессиональные хлыщи и прочая шушера. Да, ну и удружило мне работку Управление Исследований!
С мостика он смотрел на серую планету и ее спутник. Затем спросил Дарноу:
— Вы говорили что‑то об определенном месте, где хотели бы приземлиться?
Историк поднял голову и начал произносить торжественную, старомодную речь:
— Вы видите там континент? На его побережье было очень много больших городов, таких, как Нью‑Йорк.
Келлон вспомнил это название. Давным‑давно он учил его на уроках истории в школе.
Палец Дарноу уткнулся в карту.
— Если бы вы могли приземлиться здесь, прямо на острове…
Келлон внимательно изучил рельеф, затем покачал головой.
— Слишком низко. Скоро будет прилив. Мы не можем рисковать. Но вот та точка на материке может нам подойти.
Дарноу выглядел разочарованным.
— Надеюсь, что вы правы.
Келлон приказал Ринею произвести расчеты для посадки, затем скептически спросил Дарноу:
— Вы, надеюсь, не рассчитываете найти очень много в руинах этих древних городов, после того как они простояли подо льдом две тысячи лет?
— Конечно, города были сильно повреждены, — согласился ученый, — но, возможно, сохранилось огромное количество реликтов. Я мог бы годами проводить там исследования…
— У нас не так много времени, только несколько месяцев, прежде чем эта планета подойдет слишком близко к солнцу, — сказал Келлон, а про себя добавил: «И слава Богу».
Корабль опускался по точно рассчитанной траектории. За бортом выла атмосфера, бурлили и кипели вихри, метались облака. Корабль миновал облачный слой и направился к мрачной коричневой равнине, покрытой белыми пятнами снежников. Где‑то далеко впереди мерцал серый океан. Корабль совершил посадку. Зависло гробовое молчание, которое всегда следует за остановкой двигателей.
Келлон посмотрел на Ринея, который на минуту оторвался от пульта управления. На его лице было написано легкое удивление.
— Давление, кислород, влажность — все параметры благоприятные.
Затем он добавил:
— Ну конечно же, ведь когда‑то на этой планете жили люди.
Келлон кивнул и сказал:
— Мы с доктором Дарноу выйдем первыми. Вирессон, постарайтесь удержать наших пассажиров внутри.
Когда Келлон и Дарноу подошли к нижнему шлюзу, они услышали недовольный шум, донесшийся из кают‑компании. Келлон понял, что Вирессону приходится нелегко. Эти люди не привыкли слышать «нет», и он мог представить их негодование.
Когда они вышли из шлюза, холодный пронизывающий ветер ударил в лицо. Они ступили на влажную каменистую почву, которая расползалась у них под ногами при каждом шаге. Дрожа от холода, они замерли, осматриваясь.
Под низким, серым, покрытым облаками небом распростерся мрачный коричневый ландшафт. Ничто не нарушало его монотонной одноцветности, если не считать сугробов, все еще белевших в низинах. Тишина царила в этом мире, нарушаемая лишь порывами ветра и треском остывающей обшивки корабля позади них. Келлон подумал, что этот мрачный мир не может вызывать никаких чувств.
Но глаза Дарноу сияли.
— Мы должны использовать каждую минуту, — бормотал он, — каждую минуту.
Через два часа тяжелое телерадиооборудование было выгружено из корабля и на двух мотокарах отправлено на восток. Одним их мотокаров управляла Лорри Ли, одетая в лиловый синтетический костюм.
Келлон боялся, что тяжелые машины могут засесть в зыбучих грунтах, поэтому отправился вместе с журналистами. Но вскоре пожалел об этом.
Красотка Лорри Ли, чьи светлые волосы сияли даже в этом мрачном свете, дала волю всем своим журналистским жестам, выработанным долгими годами позирования перед камерой, когда она возбужденно указывала на руины Нью‑Йорка.
— Это просто невероятно! — кричала она в микрофон своей многомиллионной аудитории на тысячах миров. — Быть здесь, на Земле, увидеть колыбель человечества. Это кое‑что значит.
Это что‑то значило и для Келлона. Он почувствовал спазм в желудке. Повернувшись, пошел к кораблю, ощущая в тот момент, что если на обратном пути Лорри Ли затянут зыбучие пески, это не станет большой потерей.
Но этот первый день явился только началом. Космический корабль быстро превратился в центр бесчисленных и бесконечных телерадиопередач. Он был оснащен специальным оборудованием, с помощью которого сигнал передавался по лучу на ближайшую ретрансляционную станцию Федерации, а оттуда несся дальше к населенным планетам
Келлон обнаружил, что Дарноу, который должен был координировать все это действо, оказался совершенно бесполезным. Планета, которая была скрыта от человеческого глаза несколько тысячелетий, представляла для него, историка, рай. Поэтому большую часть времени он проводил вдали от корабля, совершая свои собственные вылазки. На плечи его помощника, серьезного беспокойного молодого человека, свалилась неприятная обязанность противостоять жалобам и требованиям неугомонных, темпераментных телезвезд.
Келлон чувствовал переполняющую его скуку, когда стоял и наблюдал за всей этой происходящей вокруг него чепухой. Эти люди работали не покладая рук, но его не интересовали ни они сами, ни их передачи. Рой Квейли, молодой модельер мужской одежды, провел полусмешной, полуностальгический показ древней земной моды, в котором приняли участие хорошенькие девушки, одетые в глупые костюмы, с которых он снял копию. Барден, известный телевизионный продюсер, возглавил постановку фильма из времен старой Земли. Джей Максон, восходящий политический деятель в Конгрессе Федерации, обсуждал с Борродайлом правительственные законодательные системы прошлых времен, пытаясь таким образом заручиться поддержкой избирателей для своей Общегалактической партии. «Арктурус Плейере», великолепная группа исполнителей фольклора, читала старые земные стихи.
Келлон подумал с отвращением, что все это только показуха. Взрослые знаменитые люди вцепились зубами в возможность, предоставленную им внезапной гибелью забытой всеми планеты, подобно кривляющимся детям. А ведь в Галактике много настоящей работы, например, работы в Управлении Исследований, бесконечного, выматывающего, но увлекательного труда по изучению других систем и миров. И вместо того, чтобы заниматься ей, он был обречен находиться здесь несколько недель и даже месяцев вместе с этими клоунами.
Но ученых и историков он уважал. Они сделали всего лишь несколько передач, и их интерес не был фальшивым. Среди них оказался Галлер, биолог, который с восторгом показал Келлону пригоршню влажной почвы через неделю после их прибытия.
— Посмотрите на это! — гордо сказал он.
Келлон опешил.
— На что?
— На эти семена. Это обычный сорняк. Посмотрите.
Келлон посмотрел и увидел, что из каждого семени торчал маленький усик.
— Они дают ростки? — произнес он, не веря своим глазам.
Галлер радостно кивнул.
— Я на это надеялся. Понимаете, в северном полушарии уже наступила практически весна, согласно нашим заметкам, когда солнце внезапно взорвалось и превратилось в белого карлика. В течение нескольких часов температура упала, и поверхность начала покрываться снегом и льдом.
— Но это должно было убить всю растительную жизнь.
— Нет, — сказал Галлер. — Большие растения, деревья и кусты погибли. Но семена более мелких впали в спячку. Теперь тепло, которое растопило лед, вызвало их обратно к жизни.
— Тогда здесь скоро появятся трава и цветы?
— Очень скоро, по мере поступления тепла.
И действительно становилось все теплее по мере того, как проходили первые недели пребывания на планете. В один из дней исчезла облачность, и бриллиантовое солнце начало одаривать землю бело‑золотым светом. И однажды наступило утро, когда весь ландшафт перед ними оказался покрытым зеленой травой.
Трава росла. Росли сорняки и вьюнки с такой скоростью, словно знали, что это их последний сезон, который не будет длиться долго. Пробивались новые ростки и начали появляться цветы. Печеночницы, колокольчики, одуванчики, фиалки расцветали вновь.
Теперь, когда больше не приходилось пробиваться через грязь, Келлон выходил на долгие прогулки. Снующие люди вокруг корабля, постоянное столкновение темпераментов, громкие, взволнованные голоса — все это окончательно доконало его. Он чувствовал себя намного лучше вдали от них.
Трава и цветы вернулись, но все равно это был пустынный мир. Прогулки по длинным неровным склонам действовали успокаивающе. Теперь солнце стало ярким и приветливым, облака редко появлялись на небе, а теплый ветер что‑то нашептывал, когда он сидел на склоне и глядел на запад, где не было никого и не будет уже никогда.
— Проклятая скука, — думал он. — Но, по крайней мере, здесь намного лучше, чем там с этими болтунами.
Долгими часами он сидел так под лучами ласкового солнца, чувствуя, как успокаиваются его нервы. Вокруг него волнами колыхалась трава, а цветы склоняли свои головки под ветром.
Ни одного другого движения, никакой другой жизни. С жалостью он подумал об отсутствии птиц в эту последнюю весну на старой планете. Не было даже ни единой бабочки. Но теперь это не имело значения. Все равно этот мир обречен.
Когда однажды в сумерках Келлон возвращался назад, он внезапно заметил сияющий предмет в темном небе. Келлон остановился, глядя на него, а затем вспомнил. Конечно, это была луна старой планеты. Он совсем о ней забыл во время облачных ночей. Он двинулся дальше, озаряемый ее слабым светом.
Когда он вошел в кают‑компанию, то в миг лишился своего недавнего спокойствия. Завязалась очередная перебранка, и все присутствующие принимали в ней участие. Лорри Ли с видом обиженного ребенка заявляла, что завтра она должна получить время для ее специальной передачи для женщин, а кто‑то еще оспаривал ее требование. Молодой Веллей, помощник Дарноу, выглядел уставшим и расстроенным. Келлон незаметно прошел мимо них, закрыл дверь в своей каюте и налил себе выпить, в очередной раз проклиная Управление за это дурацкое задание.
Он позаботился о том, чтобы выбраться из корабля рано утром, прежде чем опять разразится столкновение темпераментов, привычно оставив Вирессона за главного, и пошел к зеленым склонам, прежде чем кто‑либо успел его окликнуть.
Келлон думал о том, что осталось еще пять недель. Затем, слава Богу, Земля подойдет так близко к солнцу, что кораблю придется отойти в космос на безопасное расстояние. Пока не наступил этот долгожданный день, он будет держаться, насколько это возможно, вне поля зрения остальных.
Каждый день он проходил по нескольку миль. Он старался уйти подальше от восточной части и развалин Нью‑Йорка, где так часто бывали остальные. Но он ходил в западном, северном и южном направлении по зеленым, цветущим склонам пустынного мира. По крайней мере, там было тихо.
Но вскоре Келлон понял, что если хорошенько присмотреться, то можно было кое‑что увидеть. Например, как менялось небо. Оно никогда не было одинаковым дважды. Иногда оно казалось темно‑голубым, и по нему, подобно кораблям, плыли облака. Но затем небо внезапно становилось серым и печальным, начинал капать дождь, который прекращался лишь тогда, когда лучи солнца пробивались через облака, превращая их в парящие ленты. Были моменты, когда, сидя на краю холма, он слушал раскаты грома и видел, как на западе темнело и собирались грозовые облака, которые с громом и блеском молний проходили над землей, словно армия гигантов.
Ветры и солнечный свет, сладость воздуха и вид луны, ощущение растущей травы под ногами — все это казалось Келлону странно естественным. Келлон бывал на многих планетах под многими солнцами. Некоторые из них нравились ему больше, чем эта, некоторые не нравились совсем, но нигде и никогда он не встречал такого мира, который бы так соответствовал состоянию его души, как эта пустынная планета.
Ему стало интересно, на что она была похожа, когда на ней росли деревья и жили птицы и животные. Какие города существовали на Земле. Он брал фильмы‑книги в библиотеке, которые привезли с собой Дарноу и другие ученые, и просматривал их по ночам, заперевшись в своей каюте. Не то чтобы все это его сильно волновало, просто давало возможность держаться вдали от каждодневных ссор и перебранок, к тому же ему было интересно.
После, совершая свои долгие прогулки, он пытался увидеть, представить, какими были эти места в далеком прошлом. Должно быть, в этой низинке обитали дрозды и скворцы, желто‑черные пчелы, опыляющие цветы, и росли огромные деревья с такими странными названиями: вязы, ивы, клены. И бегали маленькие пушистые зверьки, и в воздухе танцевал жужжащий рой насекомых, и плавали рыбы и лягушки в озерах и ручьях — симфония давно прошедшей, давно забытой жизни.
Но были ли окончательно забыты все мужчины, женщины и дети, жившие здесь? Борродайл и остальные много говорили в своих передачах о людях старой Земли, но фразы звучали как‑то безлико, словно набор терминов, который давно ничего не значил. Наверняка никто из тех миллионов не думал о себе, как о части бесчисленного множества. Каждый из них был для себя и своих близких уникальным и неповторимым созданием. Что все эти болтуны могут знать о тех индивидуумах? Что может знать хоть кто‑нибудь?
Келлон время от времени находил их следы, останки цивилизации, которые пощадил даже лед. Согнутый кусочек стали, балка или брусок, сделанные кем‑то. Куски бетона, который когда‑то представлял из себя дороги. По ним ходили мужчины и женщины, спешащие по зову любви, амбиций, жадности или страха.
Но он обнаружил больше. Это была неожиданная находка. Он шел вдоль ручья, протекавшего по узкой долине. В одном месте он перепрыгнул его, а когда приземлился, подняв голову, увидел дом.
Сначала Келлон подумал, что он сохранился каким‑то невероятным образом, хотя это казалось просто невозможным. Но, подойдя поближе, понял, что это была всего лишь иллюзия. Время‑разрушитель поработало и над ним. И все же это был дом.
Это был каменный коттедж с шиферной крышей и низкими стенами, стоящий недалеко от края зеленой долины. Келлон предположил, что природная арка из льда сохранила его от той участи, которая постигла все остальные строения.
Вместо окон и дверей зияли дыры. Он вошел внутрь и взглянул на холодную тень того, что когда‑то являлось комнатой. Сохранились остатки прогнившей мебели, а стены покрывала сухая грязь, под которой можно было разглядеть ржавый металл. Больше ничего не было. Атмосфера внутри оказалась холодной и какой‑то давящей. Он вышел наружу и устроился на террасе.
Келлон смотрел на дом. Он предположил, что его, должно быть, построили не позднее, чем в XX веке. Келлону показалось странным, что аэросъемка, которую производили люди Дарноу, не обнаружила этого строения. Но, с другой стороны, и неудивительно — серые стены были такими незаметными и так плотно вросли в зеленый полог долины.
Его взгляд упал на едва заметную надпись на цементной террасе. Он подошел и счистил грязь. Буквы выцвели от времени, но ему все же удалось прочитать. «Росс и Дженни — Их Дом».
Келлон улыбнулся. Теперь он по крайней мере знал, кто когда‑то жил здесь, кто, возможно, построил этот дом. Он мог представить себе двух молодых людей, радостно царапающих буквы на мокром цементе. Кто были эти Росс и Дженни? И где они сейчас?
Он обошел вокруг. К своему удивлению, он обнаружил запущенный цветочный сад с другой стороны. Полдюжины различных видов цветов, не похожих на те, что росли на склоне, беспорядочно цвели здесь. Когда пришла зима Земли, семена этого старого сада надолго заснули, а когда начал таять снег, вновь с готовностью вернулись к жизни. Он не знал, что это были за цветы, но от них веяло духом смелости, и ему это понравилось.
Возвращаясь в сумерках назад, Келлон думал о том, что должен рассказать об этом месте Дарноу. Но если он скажет ему, то мгновенно вся болтливая свора устремится туда. Он представлял себе те торжественные, бесценные и просто милые передачки, которые Борродайл, Ли и другие будут ставить, используя этот дом как декорацию.
— Нет, — подумал он, — пусть убираются к чертовой матери.
Дело было не в том, что сам дом имел для него какое‑то значение, а в том, что он представлялся для него убежищем, в котором он мог найти покой от всей этой шумной орды.
На следующий день Келлон был рад, что никому ничего не сказал. Дом стал тем местом, куда он мог уйти, которое он мог исследовать, чтобы заполнить время ожидания. Он проводил там часы и никому не говорил об этом.
Галлер, биолог, одолжил ему книгу о растениях Земли, и он брал ее с собой, чтобы идентифицировать цветы, растущие в заброшенном саду. Вербены, гвоздики, вьюнки и ярко‑красные и желтые настурции. Он прочитал, что многие из этих видов не прижились в других мирах. Если это так, то для цветов наступила самая последняя весна, после которой эти виды исчезнут навсегда.
Он рассматривал интерьер дома, пытаясь себе представить, как люди когда‑то жили здесь. Дом совсем не походил на современные металлоидные дома. Внутренние стены были слишком толстыми, а окна казались маленькими и убогими. В самой большой комнате Росс и Дженни, наверное, проводили большую часть своего времени. Ее окно выходило на маленький сад, зеленую долину и ручей.
Келлону было интересно, что представляли из себя эти Росс и Дженни, которые когда‑то сидели здесь и смотрели в окно. Что было для них важно? Что доставляло им боль, а что радость? Он сам никогда не был женат. Капитаны космических кораблей редко вступают в брак. Но его интересовал этот древний обряд. Были ли у Росс и Дженни дети? Продолжает ли в ком‑то на свете течь их кровь? Но даже если и так, что теперь это могло значить для этих двоих, давно ушедших? В конце книги, которую одолжил ему Галлер, было стихотворение о цветах. Он вспомнил несколько строк:
Все они теперь едины, розы и незабудки,
Они не знают ни ветров, ни полей, ни морей,
Время проходит,
В мягком воздухе пахнет летом.
Да, думал Келлон, все они сейчас едины, эти Россы и Дженни, и все, что они делали, все, о чем думали, все сейчас превратилось в пыль на этой планете, которая вскоре войдет в свое последнее лето. С физической точки зрения, все, что было сделано, все, кто когда‑то жил на Земле, оставались здесь в ее атомах, не считая той небольшой части материи, которая осела в других мирах.
Он думал об именах, которые были известны среди всех галактических миров, имена мужчин, женщин и мест. Шекспир, Платон, Бетховен, Блейк, старый блистательный Вавилон и храмы Ангкора, неуклюжие дома его собственных предков, все это было здесь.
Келлон мысленно прервал себя. Он не должен был размышлять о подобных вещах. Он уже видел все, что осталось в этом странном месте, и не было смысла возвращаться к этому.
Но он вернулся. Он говорил себе, что дело не в том, что в нем проснулся какой‑то сентиментальный интерес к этому месту. Об этом он слишком много слышал от сияющих клоунов у себя на корабле. Он был человеком Управления Исследований, и все, что он хотел, так это вернуться к своей работе. Но так как он, не по своей вине, застрял здесь, он предпочел бродить по зеленеющей земле или исследовать этот старый дом, чтобы избежать необходимости слушать бесконечную болтовню и грызню остальных.
Они ругались все чаще и все больше, потому что устали от всего этого. Поначалу для них было сенсацией вещать на всю галактику о кончине Земли, но по мере того, как шло время, их энтузиазм остывал. Они не могли улететь, так как экспедиция была рассчитана на то, чтобы показать гибель Земли, а это произойдет только через несколько недель. Дарноу с его учеными, занятыми изучением реликтов, могли бы оставаться здесь бесконечно долго. Но другие уже пухли от тоски.
В старом доме Келлон находил много интересного, что не позволяло ему скучать. Он уже много прочитал о том, какой была та давняя жизнь. Часами он просиживал на старой террасе под солнцем, пытаясь представить себе, как было тогда, когда здесь жили мужчина и женщина, которых звали Росс и Дженни.
Эта старая жизнь сейчас казалась ему такой странной! Он прочитал, что в те дни многие люди передвигались на наземных машинах туда и обратно в города, где они работали. В этих машинах ездили и мужчины, и женщины или только мужчины? Может быть, женщина оставалась дома с детьми, если они были, и занималась садом, в котором все еще цвели некоторые цветы? Думала ли она когда‑нибудь о том, что в далеком будущем, когда их уже не станет, дом останется пустым и безжизненным, и никто не придет в него, кроме чужака с далеких звезд? Он вспомнил одно место из старых земных пьес, которые исполняли «Арктурус Плейере»: «Пришли, как тени, такие же далекие».
Нет, думал Келлон, Росс и Дженни сейчас стали тенями, но не тогда. Это для них, для всех людей, живших тогда на этой древней Земле, он, человек из далекого будущего, был тенью. Иногда Келлону, сидящему на этой террасе и представляющему прошлое, живые образы людей, многолюдные города, движение и смех, казалось, что это они были реальностью, а он — наблюдающим призраком.
Приходило лето. Дни становились все жарче и жарче. Теперь белое солнце стало огромным и изливало на Землю столько света и тепла, сколько эта планета не видела несколько тысяч дет. И вся зеленая жизнь вокруг, казалось, ответила порывом невиданного роста, актом безумного пробуждения, который Келлон считал наиболее трогательным. Теперь даже ночи стали теплыми. Дули мягкие ветры, а на волнах огромного серого океана переливалась белая пена.
Внезапно, словно проснувшись от сна, Келлон осознал, что осталось всего несколько дней. Планета двигается все быстрее, и вскоре жара станет невыносимой.
Он говорил себе, что будет рад улететь. Они подождут в космосе, пока все не закончится, а затем он вернется к своей работе, к своей жизни и прекратит мечтать о тенях. Здесь больше нечего было делать.
Да, он будет рад.
Затем, когда осталось всего несколько дней, Келлон вернулся снова в старый дом и бродил по нему. Внезапно он услышал за спиной голос:
— Великолепный, — сказал Борродайл, — великолепный реликт.
Келлон был удивлен и в то же время почувствовал уныние. Глаза Борродайла горели, когда он осматривал дом. Затем он повернулся в сторону Келлона.
— Я гулял, когда увидел вас, и решил догнать. Так вот где вы пропадали все это время.
Келлон виновато ответил:
— Я был здесь всего несколько раз.
— Но почему, черт возьми, вы не сказали нам об этом? — воскликнул Борродайл. — Почему? У нас могла бы получиться великолепная заключительная передача из этого места. Типичное древнее жилище Земли. Наш модельер Рой мог бы одеть группу «Плейере» в старые костюмы, и мы бы показали их в качестве людей, живших здесь…
Неожиданно для себя Келлон сорвался. Он грубо произнес:
— Нет.
Борродайл поднял брови.
— Нет? Но почему?
Действительно, почему нет? Какая ему‑то разница, если они будут носиться по этому дому, насмехаясь над его древностью и неадекватностью, позируя и кривляясь перед камерами, делая очередное шоу. Что ему до всего этого? Ведь ему не было никакого дела до этой забытой планеты?
Все же что‑то в нем сопротивлялось тому, что они собирались здесь сделать. Он сказал:
— Мы можем стартовать очень внезапно. Если вы все будете находиться здесь, то это подвергнет опасности ваши жизни.
— Но вы же сами сказали, что старт произойдет через несколько дней, — воскликнул Борродайл. И твердо добавил: — Я не знаю причины, по которой вы что‑то скрываете от нас. Но мне придется обратиться к вашему начальству.
Он ушел, и Келлон подумал с грустью, что Борродайл сообщит в Управление, и он получит серьезный нагоняй. Почему, черт возьми, он скрыл от других свою находку? Он и сам не знал. Он должен был вместо непонятной, гложущей сердце тоски испытывать радость.
Келлон вернулся на террасу и сидел там до тех пор, пока сумерки не коснулись неба. Взошла белая бриллиантовая луна. Этой ночью начал дуть горячий сухой ветер. Сказывалось приближение планеты к солнцу. Колышущаяся от ветра трава была словно живой. Казалось, что в воздухе забился слабый пульс планеты. Солнце звало, и Земля готовилась к ответу. Дом дремал в серебряном лунном свете, а сад что‑то тихо нашептывал.
В ночи возникла темная фигура. Это вернулся Борродайл. Триумфально он заявил:
— Я обратился в вашу штаб‑квартиру Они приказывают вам оказывать мне полное содействие. Наша первая передача пойдет отсюда завтра утром.
Келлон встал.
— Нет, — твердо сказал он.
— Вы не можете пренебречь приказом…
— Завтра нас здесь не будет. Я отвечаю за то, чтобы увести корабль с Земли, не подвергая опасности ваши жизни. Мы стартуем завтра утром.
Борродайл какое‑то время молчал, а когда заговорил, в его голосе послышалась нотка замешательства.
— Вы продолжаете препятствовать нашей работе? Я не могу понять почему.
Келлон подумал, что и сам этого не понимает. Как он мог объяснить? Он молчал. Борродайл посмотрел на него, а затем на старый дом.
— Возможно, я понимаю, — неожиданно проговорил Борродайл задумчиво, — вы часто приходили сюда один. Здесь легко можно подружиться с привидениями.
Келлон грубо отрезал:
— Не мелите чепухи. Нам лучше сейчас вернуться на корабль. У нас еще много дел. Нужно готовиться к старту.
Борродайл молчал, когда они возвращались по залитой лунным светом долине. Один раз он оглянулся и посмотрел на дом. Келлон не оглянулся ни разу.
Они стартовали через двенадцать часов следующим утром, мрачным из‑за сильной облачности. Когда они прошли атмосферу и оказались в холодном пространстве космоса, Келлон почувствовал внезапное облегчение. Здесь, в космосе, он был на своем месте. Он человек космоса. Позже ему придется ответить за свои действия, но он не сожалел.
Корабль отошел на безопасную орбиту и стал ждать. Земля, казалось, совсем близко подошла к солнцу, а ее луна изменила свою орбиту. Но все равно, пройдет еще немало времени, прежде чем они смогут показать галактике гибель их родной планеты.
Большую часть времени Келлон проводил в своей каюте. Шумиха вокруг передач, по мере того как приближался финал, заставляла его испытывать отвращение. Ему хотелось, чтобы все скорее закончилось.
— Почему вы должны получить целый час? — язвительно говорила Лорри Ли Борродайлу. — Это несправедливо.
Квейли рассерженно кивнул.
— Это будет самая большая аудитория в истории человечества, и каждый из нас должен получить свой шанс.
Борродайл отвечал им. Шум и споры продолжались. Келлон заметил, что техники выглядят взволнованными. За их спинами через иллюминаторы он мог видеть темное пятнышко планеты, которая приближалась к белой звезде. Солнце звало, а Земля медленно, но уверенно отвечала на этот призыв. И внезапно эти кричащие, ссорящиеся голоса журналистов привели Келлона в гнев.
— Послушайте, — сказал он техникам, — выключите все звуковые передатчики. Пусть останется только картинка, но без звука.
Этот выпад заставил всех замолчать. В конце концов Ли выразила протест:
— Капитан Келлон, вы не можете!
— В Космосе я командую кораблем. И я могу это сделать и сделаю.
— Но передача, комментарий…
Келлон устало произнес:
— Ради Бога, заткнитесь все и дайте Земле уйти с миром.
Он повернулся к ним спиной Он не слышал их возмущенных голосов, не слышал даже, как они замолчали, глядя через иллюминаторы на то, на что смотрел он, камера и вся Галактика.
На что он смотрел? На темную точку, которую почти притянуло к себе солнце. Он думал о том, что, наверное, камни старого дома уже начали плавиться. Теперь лучи солнца уже полностью поглотили планету. Звезда забирала себе то, что когда‑то принадлежало ей.
Келлон думал, что все атомы Земли в этот момент вырвались наружу и слились с солнечной массой. Все, что было когда‑то Россом и Дженни, Шекспиром и Шубертом, цветы и ручьи, океаны и горы, небо и ветер стали одним светом, который когда‑то дал им жизнь.
Они смотрели в молчании. Но вот больше не на что стало смотреть. Камера отключилась.
Келлон отдал приказ, и корабль, сорвавшись с орбиты, направился домой. К этому моменту все уже покинули каюту, кроме Борродайла. Не поворачиваясь, Келлон сказал:
— Теперь можете жаловаться в штаб‑квартиру.
Борродайл покачал головой.
— Молчание — самый лучший реквием. Жалоб не будет. Я рад, что все так случилось, капитан.
— Рады?
— Да, я рад, что, в конце концов, хоть один человек во Вселенной действительно оплакивает гибель Земли.

Эдмонд Гамильтон
Семена из космоса

Стендифер нашел семена на следующий день после того, как метеорит упал на холм за его коттеджем. В ту ночь он сидел во тьме своего душистого сада и увидел вспышку света, услышал свист и треск, производимый падающим гостем из дальнего космоса. Всю ночь он провел без сна, с нетерпением ожидая рассвета и возможности найти и исследовать метеорит. Стендифер знал немного об этих падающих «звездах», хотя и не был ученым. Он был художником, чьи картины висели во многих знаменитых галереях больших городов. Ими восхищались те, кто любит подобные вещи. Стендифер устал от этих людей и их восторгов. Он приехал в этот одинокий коттедж на холмах, чтобы отдаться живописи и мечтам.
Не людей и города хотел рисовать Стендифер, а зеленую жизнь земли, природу, которую он так сильно любил. Не было ни одного растения в лесу или в поле, которое бы он не знал: стройные зеленые клены, шепчущиеся друг с другом на ветру своими листьями, крепкие маленькие кусты сумаха, похожие на крошечных игривых гномов, и невинные белые розы, которые рождались, расцветали и быстро умирали. И Стендифер работал не покладая рук, чтобы перенести и сохранить навсегда их утонченную красоту на полотне.
Пришедшая весна принесла с собой новые мечты в одинокое убежище Стендифера. И вот теперь внезапно спокойствие его цветущего мира было грубо нарушено этим пришельцем из далеких миров. Он странно волновал воображение Стендифера, так что всю ночь художник пролежал без сна, мечтая и глядя через окно на белые звезды.
Утренняя роса, склоняя под тяжестью своих капель листья тополя, еще лишь коснулась травы, посеребрив ее, а рассвет едва окрасил небо, как Стендифер уже взбирался на холм в поисках метеорита. Найти его оказалось нетрудно. Космический скиталец яростно врезался в полосу зеленого весеннего леса и, пробив в земле углубление, раскололся на куски.
Зубчатые черные металлические обломки валялись повсюду вокруг проделанной им ямы. Они все еще были теплыми. Стендифер переходил от одного к другому, поднимая, переворачивая, исследуя их со все возрастающим любопытством.
Он уже собирался уходить, когда заметил среди останков метеорита маленькую квадратную рыжевато‑коричневую коробочку. Предмет не больше двух дюймов был сделан из какого‑то прочного волокна, не пропускающего жар. Без сомнения, коробочка, находившаяся внутри метеорита, представляла собой продукт производства разумных существ.
Стендифер был очень сильно возбужден. Он поднял маленькую коробочку и попытался открыть. Но его пальцы не смогли справиться с твердым волокном. Зажав коробочку в руке, он побежал обратно в коттедж. Стендифер уже представлял себе, что найдет внутри послание из других миров.
Но в коттедже он с удивлением понял, что ни стальные ножи, ни сверло, ни зубило не оставляют ни малейшего следа на неземном материале. Он был твердым, как алмаз, гибким и упругим, как сталь.
Прошло несколько часов, прежде чем Стендифер решил капнуть воды на загадочную коробочку. Как только он это сделал, волокно сразу же размякло. Этот материал, способный противостоять чрезвычайно высоким температурам и излучениям космоса, при попадании во влажный теплый мир размягчался и раскрывался.
Стендифер осторожно открыл мягкую коробочку. Затем в замешательстве долго глядел на ее содержимое. Тень озабоченности пробежала по его лицу. Внутри не было ничего, кроме двух, по‑видимому, сухих коричневых семян, каждое — дюйм в ширину.
Сначала он был разочарован. Он ожидал увидеть надписи или даже миниатюрную модель или механизм. Но через некоторое время его интерес вновь возрос, так как ему пришло в голову, что это могут быть не обычные семена, которые жители какой‑то отдаленной планеты пытались переправить в другие миры.
Он посадил их в специально выбранный для этого уголок сада на расстояние десяти футов друг от друга. В последующие дни он скрупулезно поливал их, ожидая с нетерпением, что за странные растения появятся на свет.
Его интерес был настолько велик, что он совсем забыл о своих неоконченных картинах, о той работе, которая и привела его в этот одинокий коттедж. Про свою странную находку Стендифер никому не сказал. Он понимал, что тогда набегут ученые и отберут семена для исследований. Этого он не хотел.
Через две недели его охватила безграничная радость. Первые маленькие побеги темно‑зеленого цвета пробили почву. Они были похожи на твердые палочки и ничем необычным пока не отличались. Стендифер продолжал регулярно поливать их, с нетерпением ожидая, что же будет дальше.
После этого оба побега пошли в рост еще быстрее. Через месяц они превратились в зеленые шестифутовые столбы, каждый из которых был плотно укутан в чешуйчатую оболочку. В середине они имели большую толщину, чем вверху или у основания, а один из них казался немного тоньше другого. Теперь они не были похожи ни на одно растение, известное на земле.
Стендифер видел, что оболочка начала потихоньку раскрываться, раскручиваясь от верхушки растений.
Затаив дыхание, он ожидал, что же будет дальше. И каждую ночь, прежде чем пойти спать, Стендифер бросал на них последний взгляд. И каждое утро, едва успев проснуться, первые его мысли были о них.
Однажды июньским ранним утром он обнаружил, что оболочка раскрылась достаточно для того, чтобы предоставить ему возможность заглянуть внутрь. Стендифер замер, широко раскрыв глаза, глядя на представшее перед ним зрелище.
Он увидел верхушки, странным образом напоминающие человеческие головы. Казалось, что в этих зеленых оболочках были спрятаны двое людей. У них даже уже начали расти волосы. Они представляли собой густые массы зеленых нитей.
Одна верхушка казалась похожей на головку девушки с мягкими пушистыми волосами. Другая головка была покрыта более грубой и темной растительностью, словно это была голова мужчины.
Весь день Стендифер ходил словно зачарованный. Он был уже готов сам раскрыть оболочки — так велико было его любопытство. Но он взял себя в руки. Через несколько дней его невероятные подозрения получили подтверждение.
К тому времени оболочки обоих растений раскрылись почти полностью. Внутри одного оказался мужчина, а в другом — женщина. Их тела странным образом напоминали человеческие. Живые, дышавшие тела из растительной зеленой плоти, с руками и ногами, которые уходили глубоко в ствол растения. Их лица тоже напоминали человеческие, особенно зелеными глазами, которые могли видеть.
Стендифер смотрел и смотрел на девушку‑растение, так как ее красота превосходила все самые сокровенные мечты художника. Ее стройное зеленое тело гордо возвышалось, выходя прямо из чашечки растения. Ее горящие зеленые глаза смотрели на него. Вот она подняла гибкую руку‑лиану и мягко прикоснулась к нему. Ее губы затрепетали, издавая мягкий шорох, словно это был голос.
Затем Стендифер услышал глухое, злобное шипение позади и обернулся. Звук издавало растение‑мужчина. Длинные руки‑лианы яростно пытались дотянуться до художника, чтобы схватить его, а в глазах горели ревность и гнев. Стендифер поспешно отошел в сторону.
В последующие дни он жил словно во сне. Он влюбился в зеленую стройную девушку‑растение и практически целый день от рассвета до заката проводил в саду, глядя в ее глаза и слушая странный шорох, который был ее речью.
Душе художника казалось, что красоту ни одной земной женщины невозможно сравнить со стройной грацией этого растительного создания. Он стоял возле нее и страстно желал понять ее шуршащий шепот, когда ее руки‑лианы нежно ласкали его.
Стендифер чувствовал, что мужчина‑растение ненавидел его и пытался бороться с ним. А через какое‑то время он возненавидел и девушку. Он протягивал свои лианы, пытаясь схватить ее, но был слишком далеко.
Стендифер видел, что эти два создания продолжают расти, и догадывался, что вскоре их ноги освободятся. Он понимал, что они были представителями жизни, совершенно не похожей на земную. Они начали свой жизненный цикл как семена, а со временем превратятся в свободных и двигающихся людей‑растений, неведомых этому миру.
Стендифер также понимал, что как бы далеко ни находился их дом, существа, подобные им, должны были достичь очень высокого уровня развития науки и цивилизации, чтобы послать через глубины космоса семена, которые положат начало их расе на другой планете. Но он мало думал об их происхождении, с нетерпением ожидая того дня, когда его сияющая девушка‑растение освободится от своих корней, и понимал, что этот день уже близок. Теперь даже на минуту ему не хотелось покидать сад. Но однажды утром Стендиферу пришлось пойти в деревню за продуктами. Последняя еда закончилась два дня назад, и он чувствовал слабость от голода.
Ему было больно расставаться с девушкой‑растением даже не несколько часов. Стендифер долго ласкал ее пушистые зеленые волосы и слушал ее радостный шепот. Наконец он заставил себя уйти.
Стендифер скоро вернулся. Но лишь войдя в сад, он услышал звук, который заставил кровь заледенеть в жилах. Это был голос девушки‑растения, шепот агонии, произносящий ужасные вещи. Обезумев от предчувствия непоправимого, он рванулся в сад и на мгновение замер, пораженный представшей перед ним картиной.
В его отсутствие завершилась последняя стадия развития. Оба существа освободились от своих корней, и мужчина‑растение в порыве своей ревности и гнева разорвал сияющее зеленое тело девушки. Она лежала на земле, и ее руки‑лианы едва шевелились, в то время как мужчина взирал на нее сверху вниз с удовлетворенной ненавистью.
Обезумев от ярости, Стендифер схватил косу и побежал через сад. Ему хватило двух ударов. Мужчина‑растение упал на землю, истекая темно‑зеленой кровью. Тогда Стендифер бросил свое оружие и упал на колени перед умирающей девушкой.
Она посмотрела на него своими широкими, полными боли глазами. Ее жизнь уходила. Зеленая рука медленно поднялась и коснулась лица художника, и Стендифер услышал последний шуршащий шепот существа, которое он любил и которое любило его, невзирая на непреодолимую пропасть между двумя чужеродными мирами. Вскоре он понял, что девушка умерла.
Все это было давно. И сад возле маленького коттеджа сейчас весь в цвету и уже не помнит о тех двух странных созданиях, которые родились, выросли и умерли здесь. Стендифер больше никогда так и не вернулся сюда. Теперь он живет в жаркой, бесплодной пустыне в Аризоне и больше не может выносить даже вида зеленых растений.

Эдмонд Гамильтон
Тот, у кого были крылья

Доктор Харриман остановился в коридоре родильного дома и спросил:
— Как себя чувствует женщина в двадцать седьмой палате?
Глаза главной медсестры в хрустящем от крахмала белом халате были полны печали.
— Она умерла через час после родов, доктор. Вы же знаете, у нее было больное сердце.
Врач кивнул головой, и на его худощавое, чисто выбритое лицо набежала тень.
— Да, я теперь вспоминаю. Год назад она и ее муж пострадали от электрического замыкания в метро, на днях ее муж умер. А что с ребенком?
Сестра помедлила с ответом.
— Прекрасный здоровый, маленький мальчик, только…
— Только что?
— Только горбатый, доктор. Доктор Харриман выругался с досады:
— Что за отвратительная судьба у этого несчастного маленького чертенка! Родился сиротой, да еще и уродом!
И затем решительно добавил:
— Я осмотрю этого ребенка. Может быть, мы сможем ему чем‑нибудь помочь.
Но когда он и медсестра склонились над кроваткой, в которой лежал и пронзительно кричал маленький розовощекий Дэвид Рэнд, доктор отрицательно замотал головой.
— Нет! Мы ничего не сможем сделать с его спиной. Как жаль!
Красноватое тельце крошечного Дэвида Рэнда было так же правильно сложено, как и у любого другого новорожденного, за исключением спины. На спине в районе лопаток ребенка выступали два выпирающих горба, закруглявшиеся и доходящие до ребер.
Эти горбы‑близнецы были такими длинными и симметричными в своем закруглении, что это не было похоже на обычное искривление. Искусные руки доктора Харримана нежно ощупали их, и на его лице отразилось недоумение.
— Это не похоже на любую стандартную деформацию, — озадаченно произнес он. — Я думаю, надо сделать рентген. Попросите доктора Морриса подготовить аппарат.
Доктор Моррис был коренастым, рыжеволосым молодым человеком, который тоже с сожалением смотрел на этого кричащего карапуза, лежащего перед рентгеновской камерой.
Он пробормотал:
— Эта спина — просто беда для несчастного малыша. Вы готовы, доктор?
Харриман кивнул головой.
— Вперед!
Рентгеновские лучи пронзили эту визжащую и кричащую жизнь. Доктор Харриман прильнул к флюороскопу. Его тело окаменело. На минуту воцарилась мертвая тишина, затем доктор выпрямился. Его худощавое лицо приобрело мертвенно‑бледный оттенок, и наблюдавшая за ним сестра недоумевала, что могло на него так повлиять.
Харриман немного заплетающимся языком обратился к Моррису:
— Моррис! Взгляните‑ка на это. То ли я чего‑то не понимаю, то ли действительно произошел беспрецедентный случай.
Глядя на своего непосредственного шефа, Моррис озадаченно сдвинул брови и с нетерпением заглянул в флюороскоп. Он вздрогнул и воскликнул:
— О Боже!
— Вы тоже увидели? — спросил доктор Харриман. — Ну, тогда я еще не сошел с ума. Но как так получилось? За всю историю человечества — это впервые.
Харриман бессвязно залепетал:
— И кости тоже полые, все строение скелета отличается. Его вес…
Он торопливо положил ребенка на весы. Стрелка покачнулась.
— Вы видите! — закричал Харриман. — Он весит в три раза меньше, чем любой другой ребенок такого размера!
Рыжеволосый молодой доктор Моррис завороженно уставился на закругленные горбики малыша. Охрипшим голосом он произнес:
— Но это невозможно…
— Да, но это так! — воскликнул Харриман. Его глаза блестели от восторга. — Что‑то изменилось в структуре генов — только это могло привести к такому результату. Какая‑то предродовая травма…
Он ударил себя по лбу:
— Я понял! Электрическое замыкание, от которого пострадала его мать. Вот что послужило причиной — воздействие тока практически перестроило ее гены! Вы помните эксперименты Мюллера?
Любопытство медсестры заставило ее позабыть о приличии. Она не выдержала и поинтересовалась:
— Но что случилось, доктор? Что у малыша со спиной? Неужели все так плохо?
— Так плохо? — машинально повторил доктор Харриман. Он глубоко вздохнул и объяснил сестре:
— Этот ребенок, этот Дэвид Рэнд — уникальное создание. Еще не рождалось ни одного, подобного ему. То, что с ним произойдет, насколько мы можем сейчас предвидеть, еще не случалось ни с одним человеческим существом. И все это из‑за электрического замыкания.
— Но что с ним? — испуганно спросила она.
— У ребенка будут крылья! Крылья, вы понимаете?! Крылья! — воскликнул Харриман. — Эти выпуклости на его спине — не просто обычная аномалия, это формирующиеся крылья, которые подобно крыльям птицы очень скоро прорвутся и начнут расти.
Медсестра онемела и наконец‑то, набравшись сил, все еще не веря своим ушам, спросила:
— Вы шутите?
— О Господи! Вы думаете, я могу шутить такими вещами? Говорю вам, я ведь тоже поражен не меньше. Строение тела этого ребенка отличается от строения тел всех человеческих детей, когда‑либо живших на Земле.
У него полые кости, как у птиц. Его кровь тоже отличается, и весит он лишь треть от нормального веса младенца. И его лопатки выступают как проекция костей с сильно развитыми мышцами для крыльев. Рентген четко показал зачаточные крылья и их кости.
— Крылья! Крылья! — изумленно повторял и повторял молодой Моррис, а через некоторое время добавил: — Харриман, этот ребенок сможет…
— Да! Он сможет летать! — объявил во всеуслышание Харриман. — Я уверен в этом. Крылья будут очень большими, и так как его тело весит намного меньше обычного, они смогут спокойно поднять его в воздух.
— Боже мой! — бессвязно произнес Моррис.
Он диковато поглядел на ребенка. Мальчишка перестал плакать и теперь слабо помахивал своими маленькими, пухленькими розоватыми ручками и ножками.
— Но это просто невозможно! — наконец‑то категорически высказалась медсестра, которая пыталась отгородиться от фактов скептическим взглядом на вещи. — Как у ребенка, у человека, могут появиться крылья?
Доктор Харриман мягко начал объяснять ей:
— Это стало возможным благодаря глубокому изменению в генах родителей. Как вы знаете, гены — это крошечные клетки, которые отвечают за строение тел рождающихся живых существ. Стоит изменить хотя бы один ген, и это отразится на детях, которые будут отличаться цветом волос, кожи или комплекцией, — в общем, множеством деталей. Такие незначительные отличия соответственно будут вызваны и незначительными изменениями в генах.
В данном случае год назад у родителей этого ребенка радикально изменилась генная структура. И виной тому стало внезапное поражение электричеством огромной силы. Если вы помните, родители пострадали от электрического замыкания. Мюллер, из Техасского университета, в своих экспериментах продемонстрировал, как сильно отражается это на генах, и доказал, что отпрыски таких родителей будут от них очень сильно отличаться и не только внешне. Тот несчастный случай создал совершенно новую генную пару у родителей малыша, которая привела к рождению человека с крыльями. Биологи назвали бы его мутантом.
Неожиданно воскликнул молодой Моррис:
— О Господи! Что же напишут газеты, когда разнюхают об этой истории?!
— Им нельзя позволить написать об этом, — заявил доктор Харриман. — Рождение этого ребенка — величайшее событие за всю историю биологии, и мы должны постараться, чтобы газеты не сделали из этого дешевую, популярную сенсацию. Мы должны сохранять все в строжайшей тайне.
Три месяца они тщательно скрывали невероятное происшествие. Все это время малыш Дэвид Рэнд занимал отдельную палату в госпитале, и за ним ухаживала только одна медсестра и навещали его лишь два врача.
И в течение этих трех месяцев правильность пророчества доктора Харримана подтверждалась. Все это время горбы на спине малыша росли с невероятной скоростью до тех пор, пока сквозь нежную кожу не прорвалась пара тощих, но коренастых обрубков, которые несомненно были крыльями.
Маленький Дэвид неистово кричал в те дни, когда у него прорезались крылья, чувствуя лишь все нарастающую боль, подобную зубной, правда, в сто крат сильнее.
А два врача тщательно и пристально осматривали эти небольшие крылья с недоразвитым оперением. И даже сейчас, наблюдая собственными глазами, они с трудом в это верили.
Они видели, что ребенок полностью контролировал и крылья, и руки при помощи сильно развитых мышц в районе лопаток, которых не было больше ни у одного человека. И они также замечали, что хотя Дэвид и набирал вес, тот все равно составлял треть веса обычного ребенка его возраста. Врачи фиксировали, что его сердце бьется значительно быстрее, а кровь намного теплее, чем у нормального человека.
И Харриман, и Моррис по‑прежнему держали язык за зубами и изучали необыкновенного младенца.
И все же тайна вырвалась наружу. Медсестра, которая больше не в состоянии была удержать в себе столь потрясающий секрет, разрывавший ее душу на части, поведала о нем родственнику, пообещавшему никому ничего не рассказывать. Этот родственник поделился с другим родственником, предварительно взяв с него подобное обещание. А через два месяца эта история попала на страницы нью‑йоркских газет.
Двери госпиталя стали охранять от назойливых репортеров, просивших об аудиенции, чтобы уточнить детали. Однако пока все журналисты были настроены откровенно скептически и писали свои газетные заметки в довольно ироничном ключе. Читатели посмеивались над этим:
— Ребенок с крыльями! Какую следующую забавную новую «утку» наша всезнающая пресса запустит со своих страниц?
Но спустя несколько дней тон этих историй изменился. Газетные «утки» разбудили любопытство у остальных членов персонала госпиталя, и они проникли в комнату, где, издавая радостные звуки и болтая ножками, ручками и крылышками, лежал Дэвид Рэнд. Они и выболтали журналистам с телевидения, что эта история истинна. А один из работников госпиталя по собственной инициативе сделал фотографию ребенка, используя скрытую камеру. Это было довольно непорядочно со стороны фотографа‑энтузиаста, но он с помощью этого кадра наглядно продемонстрировал всему миру ребенка с крыльями, растущими из спины.
Госпиталь очень скоро стал похож на осажденную крепость. Репортеры и фотографы не отходили от его дверей, и пришлось призвать на помощь специальных полицейских, чтобы они охраняли госпиталь и удерживали прессу на расстоянии. Знаменитая ассоциация работников средств массовой информации предложила доктору Харриману огромный гонорар за эксклюзивное интервью и фотографии ребенка с крыльями. Читателей стало очень интересовать, есть ли доля правды в этих сплетнях, и газетчики использовали все способы воздействия на неуступчивого врача.
В конце концов доктору Харриману пришлось сдаться. Он пригласил группу из дюжины репортеров, фотографов, именитых врачей и разрешил взглянуть на ребенка.
Дэвид Рэнд лежал и поглядывал на них своими умными голубыми глазами, не выпуская из рук любимую игрушку, в то время как с глазами навыкате на него уставились именитые светила медицинской науки и люди прессы.
Доктора сошлись во мнении, что хотя это и невероятно, но увиденное ими — факт.
— Это не фальшивка, у ребенка действительно есть крылья, — заявили они.
Репортеры же насели на доктора Харримана.
— Когда он вырастет, сможет ли он летать?
Харриман ответил коротко и ясно:
— Сейчас мы пока не можем с точностью сказать о его дальнейшем развитии. Но если он будет развиваться так, как до сих пор, то несомненно он сможет летать.
— О Боже, где у вас тут телефон? — застонал один из этих ищеек новостей.
И тут все они очертя голову бросились к телефонам.
Доктор Харриман разрешил сделать несколько новых снимков и затем, не церемонясь, указал посетителям на дверь. Но после этого не было ни одной газеты, удержавшейся от публикации о крылатом малыше. За одну ночь имя Дэвида Рэнда стало самым известным в мире. Фотографии заставили усомниться даже самых заядлых скептиков.
Знаменитые биологи долго и непонятно объясняли возможность рождения такого ребенка с точки зрения генетики. Антропологи выдвигали предположения, что в далеком прошлом рождение простого уродца, как в данном случае рождение ребенка с крыльями, не было такой уж редкостью. Они‑то и давали пищу для всемирно известных легенд о гарпиях, вампирах и летающих людях. Различные религиозные секты видели в появлении этого ребенка знамение предсказанного конца света.
Профессиональные агенты предлагали невероятные суммы за возможность демонстрации Дэвида в застекленном гигиеническом стенде. Газеты и пресс‑службы боролись за эксклюзивное право предать огласке все, что решит поведать доктор Харриман. Тысячи фирм умоляли продать им право использовать имя малыша Дэвида на игрушках, детском питании, на чем только можно.
А причина всеобщего помешательства лежала в своей маленькой кроватке, поворачивалась с боку на бок, иногда покрикивала, периодически решительно взмахивала растущими крыльями, которые вывели из душевного равновесия весь мир. Навещая Дэвида, доктор Харриман подолгу задумчиво смотрел на младенца, а затем однажды произнес:
— Я просто обязан увезти его отсюда. Управляющий госпиталем выражает недовольство тем, что толпы народа и постоянная суета нарушают нормальный режим работы клиники.
— Но куда же вы его увезете? — поинтересовался Моррис. — У него нет ни родителей, ни родственников, совершенно невозможно сдать такого ребенка в сиротский приют.
Доктор Харриман принял решение:
— Я собираюсь отойти от врачебной практики и полностью посвятить себя наблюдению за жизнью Дэвида. Я стану его официальным опекуном и заберу подальше от этой шумихи. Если мне повезет, я найду для него остров или какое‑либо другое безлюдное место.
Харриману повезло. Он нашел вдали от материка остров, частичку бесплодной песчаной земли с низкорослыми деревьями. Он арендовал его, построил там бунгало и привез туда Дэвида Рэнда и пожилую горничную. Он захватил также сильного норвежца‑сторожа, который очень умело отражал атаки репортеров на лодках, пытавшихся причалить к острову. Через некоторое время газетчики отступили. Они довольствовались перепечаткой фотографий и статей о росте Дэвида, которые доктор Харриман писал для научных журналов.
Дэвид рос не по дням, а по часам. За пять лет он превратился в крепкого невысокого подростка с рыжими волосами, а его крылья стали длиннее и покрылись короткими бронзовыми перьями. Он бегал, смеялся, играл, как и все в его возрасте, только энергично помахивая крыльями.
Ему было десять лет, а он еще не летал. К этому времени он немного похудел, и его сверкающие бронзовые крылья доходили ему до пят. Когда он гулял, или присаживался, или спал, он продолжал сильно прижимать крылья к спине и производил впечатление человека в бронзовом футляре. Но когда он взмахивал ими, оказывалось, что они намного больше его разведенных в стороны рук.
Доктор Харриман пришел к выводу, что пора мало‑помалу разрешать Дэвиду пытаться летать, чтобы запечатлеть и обследовать шаг за шагом этот процесс. Но все случилось не так, как он задумывал. Дэвид взлетел в первый раз так же естественно, как и птица.
Сам же мальчик никогда не задумывался о своих крыльях. Он знал, что у доктора Джона, которого Дэвид называл просто док, нет таких крыльев, их нет и у Флоры, этой мрачной старой няньки, нет и у Холфа, сторожа. Но он не встречал больше никого из людей, и таким образом решил, что все остальные люди делятся на тех, у кого есть крылья, и на тех, у кого их нет. Дэвид даже не знал, для чего нужны крылья, но ему нравилось махать ими и использовать при беге. И еще он знал, что никогда не сможет надеть рубашку поверх крыльев.
Однажды апрельским утром Дэвид узнал наконец, для чего же они нужны. Он забрался на высокий старый сухой дуб, чтобы заглянуть в птичье гнездо. Ребенок всегда проявлял незаурядный интерес к птицам на небольшом острове, прыгая от радости и хлопая в ладоши, когда видел их, проносящихся и кружащих над ним, и наблюдая каждую осень улетающие на юг стаи, а каждую весну — их возвращение на север. Дэвид подсматривал их жизнь, так как смутно чувствовал, что он и другие существа с крыльями — родственные души.
Этим утром он почти забрался на вершину старого дуба, чтобы оказаться напротив гнезда, за которым шпионил. Его крылья плотно прилегали к телу, чтобы по пути не задеть за ветки дуба. А когда ему остался последний рывок наверх, под ногу попалась прогнившая ветка. И хотя мальчик был необычно легок, даже его веса оказалось достаточно, чтобы сломать ее и сорваться вниз.
В тот момент, когда Дэвид летел камнем вниз, в его мозгу проснулись дремавшие до сих пор инстинкты. Мальчик совершенно не контролировал ситуацию, когда с оглушающим хлопком его крылья освободились. Он почувствовал ужасный толчок и ощущение вывиха в плечах. А затем, вдруг… непостижимо, но он больше не падал, а планировал вниз по большой спирали с помощью расправленных по всем правилам крыльев.
Мальчик закричал, и как будто что‑то сокровенное прорвалось наружу. Дэвид испытал наивысшее чувство удовлетворения. Вниз, вниз планировал он, подобно столь любимым им птицам. Ему в лицо ударил свежий ветер, и воздушная волна накатила и подхватила его тело. Дикий, томящий трепет, который он никогда не ощущал, а затем — безумная радость жизни.
Поддавшись этому порыву, он закричал снова и взмахнул своими большими крыльями, разбивая ими воздух и инстинктивно отклонив голову строго назад, удерживая руки вдоль тела и выпрямив и сдвинув ноги.
Теперь он летел ввысь. Под ним оставалась земля, а в глаза ему светило солнце, и ветер ласково обнимал его. Он открыл рот, чтобы снова закричать, и холодный чистый воздух ворвался в его горло. Испытывая настоящее, сумасшедшее, физическое счастье, он устремился в голубое небо, размахивая крыльями.
Так получилось, что доктор Харриман увидел его, когда спустя какое‑то время случайно вышел из бунгало. Доктор услышал визг, ликующий крик откуда‑то сверху, поднял глаза и заметил небольшую тень, планирующую вниз с освещенных солнцем небес.
Доктор, затаив дыхание, следил за этим завораживающим действием: Дэвид пикировал вниз, поднимался ввысь и кружился над ним, переполненный радостью от своих, наконец‑то обретенных крыльев. Мальчик инстинктивно научился поворачиваться, кружиться, опускаться, несмотря на то, что пока его движения были неуклюжи и иногда его даже заносило и заваливало набок.
Когда наконец Дэвид Рэнд приземлился напротив доктора, быстро сложив крылья, глаза мальчика светились невероятной радостью.
— Я могу летать! — воскликнул он.
Доктор Харриман согласился с ним:
— Да, Дэвид, ты можешь летать. Я знаю, что не могу запретить тебе этого, но тебе не следует покидать пределы острова, и ты должен быть очень осторожным в воздухе.
К тому времени, как Дэвиду исполнилось семнадцать лет, уже давно не было необходимости напоминать ему, чтобы он был осторожным. Он чувствовал себя в воздухе как дома.
Теперь это был высокий, стройный юноша с золотистыми волосами, а на свою изящную фигуру он по‑прежнему надевал одни шорты, так как только такая одежда была необходима его теплокровному телу. На его проницательном лице ярко светились голубые глаза, и оно излучало дикую, неугомонную энергию. *
Перья на его крыльях стали роскошными, блестящими и остались бронзовыми, а длина крыльев при полном размахе составляла более десяти футов. Когда Дэвид складывал их на спине, они щекотали ему пятки.
Постоянные полеты над островом и окружающим его океаном укрепили мускулы на лопатках Дэвида до невероятной степени. Он проводил весь день, паря и кружа над островом, то взлетая ввысь, то медленно опускаясь вниз, планируя на расправленных крыльях.
В воздухе он мог догнать любую птицу. Дэвид вспугивал стаи фазанов, и тогда его смех лился откуда‑то сверху, когда он кружился, и вился, и мчался стрелой за испуганными птицами. Он мог выщипнуть перо на хвосте у оскорбленного этим сокола так, что птица не успевала скрыться, и бросался быстрее этого остроклювого хищника на кролика или белку, бегущих по земле.
Иногда, когда туман окутывал остров, доктор Харриман мог слышать звенящий, переливчатый смех из серых облаков над головой. И тогда он знал, что Дэвид где‑то там, наверху. Или он мог часами парить над освещенной солнцем водой, затем устремиться, очертя голову, вниз и в последний момент молниеносно расправить крылья и, едва коснувшись гребня волны и кричащих, лакомящихся рыбой чаек, ракетой взмыть снова в небо.
До сих пор Дэвид не отлучался далеко от острова, но доктор знал по своим собственным, не часто случающимся поездкам на материк, что всемирный интерес к летающему юноше все еще велик. И фотографии, которые Харриман отдавал научным журналам, более не могли утолить любопытство людей, поэтому частенько у острова кружили катера и аэропланы с камерами в надежде сфотографировать Дэвида Рэнда в полете.
С одним из этих аэропланов приключился случай, создавший благодатную почву для разговоров.
К полудню, несмотря на запрет подобных полетов доктором Харриманом, пилот и фотограф этого аэроплана добрались до острова и, не скрывая своих намерений, стали кружить над островом, чтобы найти летающего юношу.
Если бы они подняли головы, то смогли бы увидеть парящее высоко над ними пятнышко — Дэвида. Он наблюдал за аэропланом, испытывая одновременно и живой интерес, и презрение. Он и до этого видел эти летающие железяки и мог только сочувствовать и насмехаться над их жесткими, неуклюжими крыльями и шумящими моторами, с помощью которых бескрылые люди умудряются летать. И все же этот аэроплан, находящийся прямо под ним, возбуждал в нем такое любопытство, что он устремился вниз, облетая его сверху и сзади, инстинктивно остерегаясь лопастей пропеллера.
Пилота в открытой задней кабине аэроплана чуть было не хватил инфаркт, когда кто‑то сзади похлопал его по плечу. Он вздрогнул, завертел головой, и когда заметил около себя рискованно припавшего к фюзеляжу смеявшегося над ним Дэвида Рэнда, то потерял контроль над собой. На мгновение. Но этого было достаточно для того, чтобы машину занесло и аэроплан начал падать.
Заливаясь от смеха, Дэвид Рэнд спрыгнул с фюзеляжа и расправил крылья, чтобы подняться ввысь. Пилот очнулся, и, к счастью, ему хватило присутствия духа, чтобы выровнять самолет, и вскоре Дэвид увидел, что металлическая стрекоза неуверенно разворачивается назад, к материку. Для одного дня его команда пережила слишком много.
Но увеличивающееся число подобных пытливых визитеров соответственно возбуждали в Дэвиде Рэнде все большее любопытство, касающееся всего остального мира. С каждым днем его все больше и больше интересовало, что же находится там, вдали, за голубой водой в виде низкой, неясной полоски земли. Дэвид не мог понять, почему доктор Джон запрещал ему летать туда, когда он прекрасно знал, что его крылья могут покрыть расстояние в тысячи раз большее.
Доктор Харриман говорил ему:
— Дэвид, скоро я отвезу тебя туда. Но ты должен подождать до тех пор, пока осознаешь одну единственную мысль, а именно: ты не сможешь приспособиться к остальному миру. Во всяком случае тебе еще рано в большой мир.
— Но почему? — озадаченно спрашивал Дэвид.
И доктор объяснял ему:
— Пойми, только у тебя есть крылья, больше ни у кого в этом мире их нет. И это может очень сильно осложнить твою жизнь.
— Но почему?
Харриман задумчиво гладил худощавый подбородок и говорил:
— Ты был сенсацией, так сказать, аномальным явлением, Дэвид. Люди интересовались тобой из‑за того, что ты не похож на них. Но по этой же причине они будут смотреть на тебя сверху вниз. Только для того, чтобы избежать этого, я привез и вырастил тебя здесь. Тебе надо еще немного подождать, прежде чем ты увидишь мир.
Немного раздраженно Дэвид Рэнд поднимал руку и, показывая на улетающую к югу кричащую стаю диких птиц, говорил:
— А они не ждут! Каждую осень я вижу, как все умеющие летать, устремляются на юг. И каждую весну я вижу, как они возвращаются снова, проносясь надо мной. Почему же я должен оставаться здесь, на этом маленьком острове!
Огромная жажда независимости вспыхивала в его голубых глазах.
— Я хочу быть свободен, как птица! Я хочу открыть для себя все земли и там, и там, и там.
— Скоро. Скоро, мой мальчик, ты сможешь отправиться туда, — обещал доктор Харриман. — И я поеду тоже и буду присматривать там за тобой.
И так продолжалось изо дня в день.
И все чаще в сумрачные вечера Дэвид сидел, подперев подбородок, сложив крылья, задумчиво наблюдая за отставшими, улетающими на юг птицами. И с каждым последующим днем он испытывал все меньше и меньше удовольствия в более чем бесцельных полетах над островом и со всевозрастающей тоской смотрел на нескончаемый веселый перелет кричащих диких гусей, толпящихся уток и свистящих певчих птиц.
Доктор Харриман видел и понимал эту острую тоску в глазах Дэвида. И старый врач вздыхал и думал: «Да. Он вырос и хочет, подобно молодому оперившемуся птенцу, покинуть свое гнездо. Недолго я смогу еще удерживать его от этого».
Но именно Харриман первый «покинул гнездо», правда… другим способом. С некоторых пор у доктора стало пошаливать сердце, и однажды утром он не проснулся. А Дэвид изумленно, непонимающе смотрел на побелевшее лицо своего опекуна.
В течение всего этого дня, пока старая горничная, тихо плача, прибирала дом, а норвежец пошел на лодке к материку, чтобы организовать похороны, Дэвид сидел, сложив крылья, подперев подбородок, и вглядывался вдаль.
В эту ночь, когда в бунгало воцарилась тишина и наступила темнота, он прокрался в комнату, где безмятежно, мирно лежал доктор. В темноте Дэвид дотронулся до худощавой, холодной руки. Слезы навернулись на его глаза, и он почувствовал комок в горле. Потом Дэвид тихо вышел из дома в ночь. Красноватым яблоком висела луна над восточными водами и дул холодный, свежий осенний ветер. Из глубины небес доносились радостное пищание, клекот и пересвистывание большой стаи птиц.
Дэвид присел, раскинул крылья и полетел, забирая все выше и выше. Холодный ветер обдувал его тело, его ноздри жадно вдыхали его, его глаза были полны слез. На смену огромной сердечной боли пришла неуемная радость полета и свободы. Он уже поднялся выше этих кричащих, свистящих птиц, и усилившийся неистовый ветер сорвал раскатистый бешеный смех с его губ, когда из‑за него птицы в панике разлетелись в разные стороны.
А когда они поняли, что это странное присоединившееся к ним создание с крыльями достаточно безобидно, снова собрались в стаю. Вдали над темной восхитительно‑ровной поверхностью воды пылали глупая красная луна и рассыпанные огни материка, маленькие огни не способного летать народа. Птицы громко кричали, Дэвид смеялся и пел в этом веселом хоре, а его огромные и их небольшие крылья синхронно рассекали воздух. По ночному небу они прокладывали путь навстречу приключениям и свободе. Они летели на юг.
Всю ночь напролет и весь последующий день с небольшими остановками Дэвид летел в южном направлении, оставляя под собой то бесконечные водные пространства, то зеленую плодородную землю. Опускаясь на усыпанные зрелыми плодами деревья, он утолял голод. Когда пришла следующая ночь, он заснул в кроне высокого лесного дуба, удобно расположившись в ветвях и накрывшись крыльями.
Это было незадолго до того, как весь мир узнал, что молодой уродец с крыльями покинул свое «гнездо». Люди в городах и селах недоверчиво поглядывали на парящую высоко в небе маленькую крылатую фигурку.
Невежественный народ, который никогда ничего не слышал о Дэвиде Рэнде, в панике падал ничком, когда он проносился по небу.
Всю зиму приходили новости с юга о Дэвиде. Если верить этим сообщениям, Дэвид совсем одичал. Что может быть лучше, чем парить весь длинный, залитый солнцем день над голубыми тропическими морями, бросаться вниз за появившейся над водой серебряной рыбой, собирать необыкновенные фрукты, спать ночью на высоком дереве рядом со звездами и с рассветом встречать новый день неограниченной свободы?
Снова и снова, никем не замеченный, он кружил над ночными городами, тихо паря в темноте и с любопытством всматриваясь в огромный узор разбросанных огней и сверкающих улиц, переполненных снующими туда‑сюда людьми и машинами. Он не входил в эти города и не мог понять, как их жители выносят то, что они ползают по земной поверхности, задевая и толкая себе подобных. Ему было жаль, что они никогда не испытывают, хотя бы на мгновение, дикую, чистую радость полета по бесконечному синему небу.
Когда же весеннее солнце начало припекать и поднялось выше, птицы снова собрались в шумные стаи. Дэвид тоже почувствовал, как что‑то тянет его на север. И он полетел туда над проснувшейся от зимней спячки землей, неустанно разрезая воздух своими могучими бронзовыми крыльями. Его небольшая смуглая фигурка безошибочно выбирала направление.
Наконец Дэвид достиг своей цели — острова, где он прожил большую часть жизни. Остров выглядел одиноким и необитаемым, в заброшенном бунгало все покрылось толстым слоем пыли, сад зарос. Дэвид остался здесь на некоторое время, засыпая на веранде, совершая ради удовольствия долгие полеты то на запад — над деревнями и покрытыми смогом городами, то на север — над неровным, разбитым волнами побережьем, то на восток — над голубым морем до тех пор, пока цветы снова начали увядать, воздух стал морозным и что‑то внутри Дэвида подсказало ему: надо снова присоединяться к большой стае крылатых существ, улетающих на юг.
С севера на юг, с юга на север. Три года он беспрепятственно мигрировал, упиваясь своей свободой. За эти три года он открыл для себя горы и долины, моря и реки, шторм и штиль, голод и жажду так, как это могут знать лишь дикие звери. И за эти годы мир привык к Дэвиду и почти забыл о нем. Он был человеком с крыльями, а по мнению людей — просто уродец; больше никогда не родится подобный ему.
Третья весна явилась концом крылатой свободы Дэвида Рэнда. Как обычно он летел дрмой, на север, и, когда уже стемнело, ощутил чувство голода. В полумраке он заметил пригородный особняк с огромным фруктовым садом и огородом, спустился вниз, надеясь подкрепиться ранними ягодами. В темноте он уже почти добрался до деревьев, как вдруг раздался выстрел. Дэвид почувствовал внезапную острую боль и потерял сознание.
Когда он очнулся, то оказался в кровати в залитой солнцем комнате. С ним рядом стояли пожилой мужчина с добрым лицом, девушка и другой мужчина, похожий на врача Дэвид обнаружил повязку вокруг своей головы и заметил, что все присутствующие смотрели на него с живым интересом.
Пожилой мужчина с добрым лицом спросил:
— Вы и есть тот самый Дэвид Рэнд, юноша с крыльями? Знаете, вы просто в рубашке родились. Понимаете, мой садовник уже давно охотится за ястребом, который ворует наших цыплят. Прошлой ночью, когда в темноте вы бросились вниз, он выстрелил до того, как смог узнать вас. Одна из пуль слегка задела вашу голову.
Девушка мягко поинтересовалась:
— Вам лучше? Доктор сказал, что скоро вы будете здоровы, как и прежде.
Она помолчала, а потом добавила:
— Наверное, нам стоит познакомиться. Это мой отец, Вильсон Холл. А меня зовут Рут Холл.
Дэвид не мог отвести от нее глаз. Он подумал, что еще никогда не встречал такой красивой, скромной девушки с черными вьющимися волосами и чуткими, обеспокоенными карими глазами. Он вдруг понял, почему каждый брачный сезон птицы с непонятной ему ранее настойчивостью разыскивали друг друга и образовывали пары. Сейчас он почувствовал что‑то подобное к этой девушке. Он не раздумывал — любовь ли это, он полюбил ее с первого взгляда.
Медленно он сказал:
— Со мной все в порядке.
Но она была другого мнения:
— Вы должны остаться здесь до тех пор, пока окончательно не выздоровеете. По крайней мере, хотя бы так мы сможем загладить вину нашего слуги, который чуть было не убил вас.
Дэвид остался, пока у него заживали раны. Ему не нравился дом, чьи комнаты казались ему такими темными и душными, но он приспособился: весь день он мог проводить на улице, а ночью спать на веранде.
Не нравились ему и репортеры, и фотографы, добравшиеся до дома Вильсона Холла, чтобы разнюхать историю несчастного случая с крылатым человеком; но скоро они перестали приезжать, так как теперь Дэвид Рэнд уже не являлся той сенсацией, которой был несколько лет назад. И пока визитеры Холла смущенно поглядывали на него и на его крылья, он взлетал и убирался на это время подальше.
И всегда возвращался. Возвращался, потому что здесь была Рут.
Дэвид был готов совсем смириться, лишь бы быть поближе к Рут Холл. Его любовь к ней горела чистым огнем у него в сердце и больше всего на свете он хотел бы, чтобы она ответила ему взаимностью. Но пока он все еще ощущал себя диковатым и понимал, что из‑за недостатка общения с людьми ему будет очень сложно объяснить ей, что он чувствует.
Но однажды он не выдержал и, сидя рядом с ней в освещенном солнцем саду, поведал ей о своих чувствах. Когда он закончил, мягкие карие глаза Рут выразили озабоченность.
— Ты хочешь, чтобы я вышла за тебя замуж, Дэвид?
— Что? Да, — ответил он немного озадаченно. — Так это называют люди, когда спариваются, да? И я хочу, чтобы ты была моей самкой.
Она горестно заметила:
— Но, Дэвид, твои крылья.
Он засмеялся.
— А что такого? С моими крыльями все в порядке. В данном случае они не пострадали. Смотри!
Он по‑прежнему мог носить только шорты на своем маленьком смуглом теле.
Рут попыталась ему объяснить:
— Дэвид, я не это имела в виду. Я хотела сказать, что твои крылья делают тебя непохожим на кого‑либо еще. Конечно, прекрасно, что ты умеешь летать, но крылья настолько отличают тебя от других людей, что все смотрят на тебя, как на урода.
Дэвид опешил:
— И ты тоже так считаешь, Рут?
— Ну конечно, нет, — ответила она. — Но это немного ненормально, нелепо, что у тебя крылья.
— Нелепо? — поинтересовался он. — Но почему? Ведь это совсем не так. Это просто прекрасно иметь возможность летать. Посмотри!
И он взлетел на своих больших крыльях, поднимаясь все выше и выше, до самых небес, ныряя и мчась стрелой, кружась там, как ласточка, а затем камнем полетел вниз и осторожно приземлился рядом с ней.
— Разве есть в этом что‑то нелепое? — радостно воскликнул он. — Рут, почему ты так думаешь? Я хочу, чтобы ты полетала со мной, я крепко прижму тебя к себе, и ты сможешь насладиться полетом, как и я.
Девушка содрогнулась.
— Я не могу, Дэвид. Я знаю, это глупо, но когда я вижу тебя в небе, ты больше похож на птицу, на какое‑то летающее существо, на что‑то нечеловеческое.
Дэвид Рэнд печально взглянул на девушку.
— Значит, ты не выйдешь за меня? Из‑за моих крыльев?
Он крепко сжал ее своими сильными смуглыми руками, его губы жадно искали ее полные губы.
— Рут, теперь, когда мы встретились, я не могу жить без тебя. Я не могу!
Как‑то ночью после этого разговора Рут, немного колеблясь, предложила Дэвиду выход из сложившейся ситуации. Луна серебрила своим мягким светом сад и поблескивала на сложенных крыльях Рэнда, когда он присел рядом с девушкой и заглянул ей в глаза.
Тогда она и сказала:
— Дэвид, если ты действительно меня любишь, то ты должен решиться на кое‑что, и тогда мы сможем пожениться и быть счастливыми.
Он воскликнул:
— Я на все согласен! Ты ведь знаешь!
Рут все еще долго не решалась сказать ему, что он должен сделать, но наконец, собравшись с силами, заговорила:
— Твои крылья — они стоят между нами. Я не смогу жить с мужем, который представляет собой больше птицу, чем человека, с мужем, которого все будут считать капризом природы, уродцем. Но если ты решишься избавиться от них…
Он непонимающе смотрел на нее.
— Избавиться от моих крыльев?
Она поспешила объяснить ему:
— Это достаточно просто, Дэвид. Доктор Вайт, который осматривал тебя и лечил твою рану, сказал мне, что это достаточно просто: ампутировать твои крылья у их основания. Тебе не будет угрожать никакая опасность и на твоей спине останется лишь небольшой след‑рубец от ампутированной конечности. И после этого ты станешь обыкновенным мужчиной, не будешь уродом. — Рут помолчала, вздохнула и добавила — ее лицо было в этот момент таким трогательным, таким искренним: — Мой отец введет тебя в бизнес, у тебя будет своя доля в фирме, и из ненормального, странствующего, получеловеческого создания ты превратишься в… в похожего на нас. И мы сможем стать такими счастливыми!
Дэвид Рэнд стоял как громом пораженный.
— Ампутировать мои крылья?. — повторил он, все еще не веря своим ушам. — Ты не будешь моей, если я не сделаю этого?
— Я не могу, — с болью в сердце ответила она. — Я люблю тебя, Дэвид, правда, люблю, но хочу, чтобы мой муж был похож на мужей других женщин.
— И я больше никогда не смогу летать, — тихо произнес он.
При лунном свете его лицо стало белее мела.
— Я буду прикован к земле, как и все остальные! Нет! — закричал он и вскочил на ноги. Его чувства менялись с молниеносной быстротой.
— Я не хочу! Я не стану похожим на… на…
Он не смог закончить фразу. Рут закрыла лицо руками и заплакала. Весь его гнев прошел. Он наклонился к ней, отнял ее руки от лица и, сильно переживая, заглянул в ее нежное, мокрое от слез лицо.
— Не плачь, Рут! — умолял он. — Ты только не подумай, что я не люблю тебя. Это не так. Я люблю! Люблю тебя сильнее всего на свете! Но я никогда не думал расставаться с крыльями. Это предложение очень взволновало меня. Иди в дом, а я должен немного подумать.
Она поцеловала его дрожащими губами и пошла по аллее, исчезнув в лунном свете, а Дэвид Рэнд остался, пребывая в замешательстве и расхаживая взад‑вперед под холодным и насмешливым взглядом серебристой луны.
Отказаться от крыльев? И больше никогда не парить по небу, не нырять в облака, не бросаться вниз, рискуя разбиться, но каждый раз в последнюю секунду уходя от столкновения с землей? И больше никогда, мчась изо всех сил, не испытать опьяняющего сумасшедшего чувства неукротимой свободы? Или отказаться от Рут? Отвергнуть это слепое, непреодолимое стремление каждого его атома к любимой девушке, чтобы всю оставшуюся жизнь ощущать горечь одиночества и тоски по ней? Как же он это выдержит? Он не сможет. И НЕ БУДЕТ.
Дэвид стремительно направился к дому и встретил ждущую его на залитой луной террасе девушку.
— Дэвид?
— Да, Рут. Я согласен. Ради тебя я готов на все.
Счастливая, она бросилась ему на грудь.
— О Дэвид! Я знала, что ты действительно меня любишь! Я знала это.
Через два дня Дэвид Рэнд очнулся от анестезии в палате госпиталя. Он чувствовал себя плохо, ощущая дикую боль в спине. И немного странно. Над его кроватью наклонились доктор Байт и Рут.
— Ну, молодой человек, все прошло как нельзя лучше, — сказал доктор. — Через несколько дней мы вас выпишем.
Глаза Рут сверкали от счастья:
— В день выписки, Дэвид, мы и поженимся.
Когда они ушли, Дэвид тихонько ощупал свою спину. От его крыльев остались только перевязанные выступающие культяшки. Он мог двигать их мускулами, но до него не доносился характерный шум шелестящих крыльев. Дэвид чувствовал себя странно и ошеломленно, как будто потерял часть себя. Но он старался думать только о Рут. Рут его ждет!
А она действительно ждала его, и когда он покинул госпиталь, они поженились. Окунувшись в ее сладкую любовь, Дэвид окончательно забыл и свои странные ощущения, и даже то, что у него вообще когда‑то были крылья и он как птица странствовал по небу.
Вильсон Холл подарил своей дочери и зятю белый коттедж на покрытой лесами возвышенности рядом с городом, ввел Дэвида в свой бизнес и очень терпеливо относился к тому, что у зятя не было такого уж явного интереса к коммерческим делам. И каждый день Дэвид отправлялся в город на своей машине, работал в офисе, а потом спешил домой с единственной желанной мыслью: поскорее приехать и отдохнуть у камина с лежащей на его плече Рут.
И он знал, что скажет жена.
— Дэвид, а ты не жалеешь о своем решении? — первой спросит Рут, опасаясь его ответа.
А он засмеется и ответит:
— Ну конечно, нет, Рут! Быть с тобой — это единственная радость в моей жизни.
И самому себе Дэвид говорил, что он не грустит о потере крыльев. То, что он с шумом летал по небу, теперь казалось ему странным сном. И Дэвид сам себя убеждал в том, что только сейчас он проснулся и познал истинное счастье.
Вильсон Холл как‑то сказал дочери:
— Дэвид очень хорошо входит в курс дела. Я боялся, что он навсегда останется диким, но он отлично справляется с работой.
Рут была счастлива и с удовольствием согласилась с отцом:
— Да, я знала, что у него все получится. И сейчас он всем очень нравится.
Она была права, так как те, кто раньше косо посматривал на молодых, теперь признали, что их женитьба все же не была ошибкой.
— Он и правда очень милый. И если бы не небольшие бугорки на его плечах, никогда и не подумаешь, что когда‑то он так сильно отличался от всех остальных, — говорили люди на улице.
Так проходили месяц за месяцем.
В небольшом коттедже на возвышенности царило настоящее счастье до тех пор, пока не пришла осень. Каждое утро мороз серебрил лужайки, а листья клена стали похожи на картины абстракциониста.
Одной осенней ночью Дэвид вдруг проснулся, сам удивляясь, что вдруг потревожило его сон. Рядом с ним, тихо посапывая, продолжала мирно спать Рут. Все было тихо.
И тут он услышал. С морозного неба доносился далекий, едва уловимый свистящий призывный крик, который взволновал его. Для Дэвида он звучал смутным напоминанием о безграничной свободе.
Дэвид тотчас же понял, что это может означать. Его сердце учащенно билось, когда он распахнул окно и вгляделся в ночное небо. И вот там, наверху, рядом со звездами, он увидел их — длинные, проносящиеся со свистом вереницы перелетных птиц, направляющихся на юг. На мгновение в сердце Дэвида зародилось дикое желание выпрыгнуть из окна и помчаться за ними в эту прекрасную холодную ночь.
Инстинктивно на его спине заиграли мускулы. Но на самом деле под пижамой задвигались лишь культи его крыльев. И вдруг силы покинули его. Дэвида затрясло. Он был поражен нахлынувшим чувством. Почему минуту назад он захотел уйти, оставить Рут? Его любимую Рут. Эта мысль его напугала, она была подобна предательству самого себя. Он еле‑еле добрался до кровати и лег, решив не обращать внимания на этот далекий, неумолчный свист и хлопанье крыльев.
На следующий день он решительно взялся за работу в офисе. Но все же в течение всего дня его глаза невольно останавливались на небольшом кусочке голубого неба, видного из окна. И после этого день за днем, все долгие месяцы зимы и весны все больше росло знакомое дикое желание и все мучительнее становилась безрассудная боль в его сердце, сильнее, чем когда весной перелетные птицы возвращались домой, на север.
Дэвид был беспощаден к самому себе, говоря:
— Ты дурак! Ты больше всего на свете любишь Рут и ты ей обладаешь. Больше тебе ничего не надо.
И снова долгими бессонными ночами он уверял самого себя:
— Я — мужчина! Я счастлив, что у меня нормальная, человеческая жизнь с Рут.
Но старые воспоминания тихонько напоминали ему:
— А ты помнишь свой первый полет? Как впервые ты ощутил это дикое возбуждение, поднимаясь ввысь? А первое головокружительное вращение в воздухе, первое падение вниз и планирование?
А этим воспоминаниям вторил ночной ветер за окном:
— А ты помнишь, как состязался со мной в скорости, под звездами и над спящим миром? И как ты смеялся и пел, когда твои крылья побеждали меня?
И Дэвид Рэнд зарывался в подушку и бубнил:
— Я не жалею об этом. Нет!
В одну из ночей Рут проснулась и спросила:
— Что‑нибудь случилось, Дэвид?
— Нет, дорогая, — ответил он, но когда она снова уснула, он почувствовал, что у него на глаза навернулись слезы, и прошептал:
— Я вру самому себе. Я снова хочу летать.
Но от Рут, которая была счастлива с ним, в их доме, с их друзьями, он скрывал все эти затаенные желания. Он думал, что преодолеет их, разрушит, уничтожит их в себе, но не мог.
Когда рядом не было ни души, Дэвид с болью в сердце наблюдал, как ласточка мчится и ныряет в закат, пропадая в лучах багрового солнца. Или как волнующе устремляется вниз зимородок. А потом он жестоко обвинял себя в предательстве своей собственной любви к Рут.
Этой весной, немного смущаясь, Рут сказала ему:
— Дэвид, следующей осенью у нас будет ребенок.
Его поразила эта новость:
— Рут, дорогая! А ты не боишься, что он может быть…
Она решительно замотала головой:
— Нет. Доктор Байт говорит, что нет никакой вероятности рождения ребенка с такими же аномалиями, как у тебя. Он говорит, что определенный набор генов, который повлек рождение тебя с крыльями, является не доминирующим, а рецессивным, поэтому эта аномалия не может быть унаследована. Ты рад?
— Конечно! — сказал он и крепко прижал жену к груди. — Все будет прекрасно!
Вильсон Холл просиял от этой радостной вести.
— Внук! Чудесно! — воскликнул он. — Дэвид, знаешь, что я собираюсь сделать после рождения ребенка? Я уйду на пенсию, и ты будешь возглавлять фирму.
— О отец! — закричала Рут и счастливо расцеловала его.
Дэвид, запинаясь, поблагодарил. А самому себе он сказал, что ребенок поставит крест на его смутных, безрассудных желаниях. Теперь ему надо заботиться не только о Рут, у него появятся родительские обязанности.
Он углубился в работу с новым интересом. На несколько недель Дэвид совершенно забыл о знакомом мучительном желании и с головой ушел в заботы о предстоящем.
Он почти избавился от бессонницы.
А потом вдруг все стало с ног на голову. С некоторых пор культи на плечах Дэвида воспалились и побаливали. И кроме того, казалось, что они увеличились. Дэвид решил разглядеть их в зеркале и был шокирован, обнаружив, что культи превратились в два больших дугообразных во всю спину горба.
Дэвид Рэнд все вглядывался и вглядывался в зеркало со странным подозрением в глазах. Возможно ли, что…
На следующий день он позвонил доктору Байту под другим предлогом, но перед тем, как закончить разговор, небрежно поинтересовался:
— Да, доктор, давно хотел у вас спросить, а есть ли какая‑нибудь вероятность того, что мои крылья снова станут расти?
Доктор Вайт ненадолго задумался и ответил:
— А почему нет? Я могу допустить, что такая возможность существует. Ты знаешь, что тритон может регенерировать потерянную конечность и многие другие животные обладают подобной способностью. Конечно, обычный человек не может восстановить себе утраченную руку или ногу, но твое тело необычно и может оказаться способным восстановить крылья по крайней мере один раз. — И помолчав, добавил: — Но тебе не стоит беспокоиться об этом, Дэвид. Если они снова начнут расти, только приди ко мне, и я снова устраню их без каких‑либо проблем.
Дэвид Рэнд поблагодарил его и повесил трубку. Но после этого он каждый день внимательнее и внимательнее разглядывал в зеркало свою спину, и скоро у него не осталось сомнений в том, что аномальный набор генов, который одарил его крыльями, также дал ему возможность регенерировать их.
Итак, с каждым днем крылья снова набирали силу. Его горбики на плечах становились все больше, но все же под сшитыми на заказ пиджаками не было заметно какого‑либо изменения в них.
И вот в конце этого лета на свет появились крылья — настоящие крылья, хотя и меньше предыдущих. Скрытые одеждой, они были незаметны.
Дэвид знал, что ему надо пойти к доктору и ампутировать их, пока они не стали еще больше. Он уговаривал самого себя, что ему больше не нужны крылья, так как теперь смыслом его жизни стали Рут, их будущий ребенок, их общее будущее.
Но все же он никому ничего не сказал. Он тщательно хранил свою тайну, а растущие крылья прятал под одеждой. По сравнению с его первыми крыльями эти были жалкими и слабыми, как будто они зачахли из‑за ампутации.
«Маловероятно, что я вообще смогу на них летать, — думал Дэвид. — Даже если бы я захотел. Но ведь я не хочу».
И все же он говорил себе, что будет проще удалить их позже, когда они станут обычного размера. И потом, он не хотел волновать Рут в ее положении, сообщив, что у него снова выросли крылья.
И убедил себя.
Прошли недели, и в начале октября его вторые крылья выросли в полную величину, хотя и были чахлыми и ничтожными по сравнению с его первыми — роскошными.
В первую же неделю октября у Рут и Дэвида родился сын. Прекрасный, правильно сложенный мальчик без намека на что‑либо ненормальное. У него был обычный вес и прямая гладкая спинка. Уж крыльев‑то у него точно никогда не будет. Через несколько недель семьи Холлов и Рэндов собрались вместе, и родители, и дедушка с бабушкой любовались ребенком.
— Правда, он очень красивый? — спросила Рут, глядя на малыша светящимися от гордости глазами.
Дэвид кивнул в знак согласия. Его сердце разрывалось, когда он смотрел на этого розовощекого, спящего малютку. Его сын!
— Он правда красивый, — робко произнес он. — Рут, дорогая, я хочу всю оставшуюся жизнь работать на тебя и на нашего сына.
Вильсон Холл, глядя на них, просиял и сказал:
— Дэвид, ты получишь такую возможность. Как я говорил весной, так и будет. Сегодня я формально сложил с себя обязанности главы фирмы и назначил тебя своим преемником.
Дэвид поспешил высказать слова благодарности. Его сердце было переполнено радостью, любовью к Рут, к их сыну. Он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.
А когда Вильсон Холл уехал, Рут заснула и Дэвид остался наедине с собой, он вдруг осознал, что ему надо еще кое‑что сделать.
Он был строг по отношению к себе:
— Все эти месяцы я обманывал самого себя, отыскивая оправдания, разрешая своим крыльям снова вырасти. Все это время в моем сердце жила надежда на то, что я еще смогу летать!
Дэвид Рэнд засмеялся.
— Но теперь все! Раньше я только говорил себе, что не хочу летать. Тогда это было ложью, теперь — это правда. Я больше никогда не загорюсь желанием летать! Теперь, когда у меня есть и Рут, и мальчик.
Нет, никогда больше. Пора с этим покончить. Этой ночью я поеду в город и попрошу доктора Байта убрать эти вновь выросшие вторые крылья. И Рут даже не узнает об этом.
Подстегиваемый этим решением, он быстро вышел из коттеджа в ветреную темноту осенней ночи. На востоке, прямо над верхушками деревьев, висела красная луна, и при ее бледном свете Дэвид направился в гараж. Все деревья вокруг него гнулись и скрипели от завывавшего, радостно сбивавшего с ног северного ветра.
Дэвид внезапно остановился. Сквозь морозную ночь доносился далекий, едва уловимый звук, который заставил его поднять голову. На фоне завываний стремительного ветра то рос, то пропадал, то становился все сильнее приближающийся, незаметный свист — это перелетные птицы, улетающие в эту беспокойную ночь на юг, бросали ликующий вызов ветру, пытающемуся их задержать. И это дикое биение свободы, которое, как думал Дэвид, уже позабыто, неожиданно разбередило ему душу.
Он вглядывался в темноту сияющими глазами, ветер развевал его волосы. Хоть бы еще один раз побыть с ними там, наверху, хоть бы разочек полетать с ними…
А почему бы и нет? Почему не полетать в последний раз и удовлетворить тем самым это доставляющее боль желание перед тем, как он вновь потеряет — и на этот раз уже навсегда — крылья? Он не полетит далеко, так, маленький полет туда и обратно? Он вернется, чтобы снова ампутировать их и посвятить свою жизнь Рут и сыну. Никто даже не узнает.
В темноте он быстро скинул одежду, встал прямо, расправил крылья, которые так долго скрывал и прятал. На него напали тревожные сомнения. А сможет ли он теперь вообще летать? Выдержат ли его эти несчастные, хилые вторые крылья больше нескольких минут? Нет, не удержат — он знал, что не удержат!
Дикий ветер громче взревел среди скрипящих деревьев, а шум и крик птичьей стаи уже звучал прямо над его головой. Дэвид встал в стойку, согнул колени, расправил крылья для взлета ввысь — его лицо побледнело от страшного напряжения. Он не мог решиться на это. Лети — звали небеса. Рут — звучало в его сердце. Нет! Он не мог покинуть землю.
Но ветер кричал ему:
— Ты можешь! Ты снова можешь летать! Смотри, я сзади тебя, жду, чтобы поднять тебя. Я готов помчаться за тобой туда, к звездам!
И ликующие, свистящие звуки с неба призывали его:
— Наверх, с нами наверх! Ты один из нас, а не из тех — внизу! Наверх! Лети!
И он подпрыгнул! Жалкие крылья жадно схватили воздух, и Дэвид стал подниматься ввысь! Темные деревья, горящие окна коттеджа на возвышенности остались внизу, когда его крылья, ритмично взмахивая, поднимали его тело с помощью бушующего ветра.
Выше, выше! Дэвид ощутил, как холодный воздух сильно ударил в лицо, ощутил сумасшедший рев ветра вокруг, и чувство победы охватило его. А крылья несли его в небо.
И вот тогда под звездами, над ночной землей вновь раздался высокий, звенящий смех Дэвида Рэнда. Выше и выше, прямо к кричащим, улетающим на юг птицам! Выше и выше — и он вместе с ними!
Дэвид вдруг понял, что только небо было жизнью, что только сейчас он проснулся. А та его жизнь на земле — всего лишь сон. Сон, от которого он наконец пробудился. Это не он работал в офисе, любил женщину и ребенка. Другой Дэвид Рэнд пребывал на земле. Но теперь наваждение развеялось.
На юг, на юг! Он спешил. Ревел ветер. Луна поднималась все выше. И вот под ним уже не было земли, и он, Дэвид Рэнд, летел вместе с птицами над залитым луной океаном. Он знал, что это безумие лететь на таких слабых крыльях, которые уже устали и ослабли, но в его голове даже не возникла мысль повернуть обратно Лететь! Лететь в последний раз! Этою было достаточно!
И когда его уставшие крылья стали терять последние силы и он начал спускаться все ниже и ниже, к серебряным водам океана, Дэвид не испугался. Как раз так он и хотел уйти из этого мира. И он был рад — рад, падая вниз, чтобы умереть, как все птицы в конце своей жизни, после короткого, последнего, дикого, опьяняющего полета.

Эдмонд Гамильтон
Человек, который вернулся

Придя в себя, Джон Вудфорд в первые несколько секунд не мог понять, где он лежит, только ощутил, что находится в абсолютной темноте и воздух, которым он дышит, тяжелый и спертый. Он чувствовал слабость, и его поначалу мало интересовало, где он находится и как сюда попал.
Впрочем, Вудфорд сообразил, что находится не у себя дома в кровати — там никогда не было так темно и душно, как здесь. Дом! Воспоминания о нем возродили в помраченном сознании Джона Вудфорда и другие: о жене и сыне. Он также вспомнил, что был болен, очень болен. Вот и все, что Джон мог припомнить на данный момент.
Что за место, куда его принесли? Почему тьма была такой непроницаемой, а тишина такой безмолвной? И почему рядом с ним больше никого не было? Он был болен, и врачам и сиделкам следовало бы лучше заботиться о нем. В его мозгу росло раздражение.
Затем он начал ощущать, что ему стало тяжело дышать. Спертый воздух, казавшийся теплым, обжег его легкие. Почему никто не откроет окно? Его раздражение поднялось до такого уровня, что привело его мускулы в движение. Он приподнял правую руку, чтобы дотянуться до звонка или кнопки.
Рука медленно продвинулась только на несколько дюймов в сторону и затем была остановлена прочным барьером. Слабые пальцы исследовали его. Перед ними, казалось, была цельная стена из дерева или металла, покрытая гладкой материей. Рука двигалась вдоль всей правой стороны, и когда он приподнял левую руку, то нащупал такую же стену с другой стороны.
Его раздражение дало волю воображению. Почему, черт возьми, они положили его, больного человека, в такое узкое место? Почему его плечи упираются с одной и другой стороны? Но он сказал себе, что скоро узнает причину. Вудфорд попытался подняться, чтобы позвать тех, кто должен был ухаживать за ним.
К его полному удивлению, его голова ударилась о подобную атласную стену. Он поднял руку и в замешательстве понял, что эта стена или потолок простирались над ним от головы до ног. И лежал он на такой же покрытой атласом поверхности. Почему, во имя всего святого, они положили его в эту атласную коробку?
Мысли Вудфорда находились в полном замешательстве, когда объявилась новая причина для возмущения. Воротничок рубашки сильно давил на горло. Это был высокий тугой воротник, вжимавшийся в его плоть. Это тоже стало для него загадкой. Зачем на нем тугой воротник? Зачем они одели больного человека в парадный костюм и положили в эту коробку?
Внезапно Джон Вудфорд издал крик, и эхо его крика отдалось в его ушах подобно отвратительному, демоническому смеху. Он вдруг все понял. Он, Джон Вудфорд, больше не был больным человеком. Он был мертвым! Или они решили, что он мертв, положили его в гроб и закрыли. Он был похоронен! Заживо!
Страхи, таившиеся в нем при жизни, вырвались теперь наружу. Его секрет, его мрачное предчувствие стали ужасной реальностью. С раннего детства он боялся именно этого кошмара, так как знал, что склонен к каталептическим снам, которые едва ли можно отличить от смерти. По ночам ему снились ужасы погребения заживо. Даже когда каталепсия у него прошла, страх остался.
Вудфорд никогда не говорил ни жене, ни сыну о своих страхах, но они преследовали его всю жизнь. Джон заставил своих домочадцев дать обещание, что после смерти он не будет сожжен, а будет похоронен в склепе вместо земли. Вудфорд считал, что в том случае, если он окажется мертв не по‑настоящему, эти меры предосторожности смогут спасти ему жизнь. Но теперь он осознавал, что одинок перед лицом ужасной судьбы, которой так боялся. Он, Джон, лежал в гробу в каменном склепе на тихом кладбище. Его крики никто не мог услышать за стенами склепа, возможно, даже за стенками гроба. Пока он находился в каталептическом сне, то почти не дышал, но теперь, когда он проснулся, ему требовался воздух, а воздух в гробу быстро убывал, и он был обречен умереть от удушья.
Джон Вудфорд на мгновение обезумел. Он кричал, хотя спазмы страха сдавливали его горло. Он упирался руками и ногами в твердую атласную поверхность над собой. Он стучал в крышку гроба сжатыми до боли кулаками, но крышка была прибита крепко.
Вудфорд кричал до тех пор, пока его горло не пересохло настолько, что больше не издавало ни единого звука. Он скреб изнутри по крышке гроба до тех пор, пока не поломал все ногти о металл под атласным покрытием. Он пытался стучать головой, но вскоре, обессиленный, откинулся назад.
Несколько мгновений Вудфорд лежал не в состоянии сделать ни одного движения. Его мозг рисовал живые картины ужасов. Теперь воздух казался еще более горячим, с каждым вдохом все сильнее обжигал легкие. С внезапным приливом энергии Джон закричал снова. Это не помогло.
Вудфорд оказался в ужасной ситуации. Но он должен был сделать все возможное, чтобы не поддаться панике. У него осталось не так уж и много времени, он просто обязан использовать его самым рациональным образом, чтобы найти возможность вырваться из этой тюрьмы.
С этим решением он немного успокоился и начал совершать пробные движения. Джон вновь сжал кулаки и забарабанил по потолку. Это не помогло. Руки были так близко прижаты к его телу узостью гроба, что он не мог нанести ни сильного удара, ни рвануться вперед.
А что же ноги? Лихорадочно он попытался совершить несколько движений, но вскоре понял, что удары ногами вверх еще менее эффективны. Вудфорд подумал о возможности согнуть ноги в коленях и выбить крышку, но понял, что не может поднять колени достаточно высоко и что ступни скользят по гладкой атласной поверхности.
Теперь уже каждый вдох иссушал его легкие и носоглотку. Ему казалось, что весь его мозг в огне. Вудфорд чувствовал, что силы убывают и скоро он потеряет сознание. Все, что он еще мог сделать, он должен был делать быстро. Лишний раз ощутив под руками вокруг себя мягкий атлас, он почувствовал всю ужасную иронию случившегося. С такой любовью он оказался погребен в этой смертельной ловушке.
Вудфорд попытался повернуться на бок, так как подумал, что сможет использовать плечо, чтобы надавить на крышку. Но повернуться оказалось не так‑то просто в узком гробу и требовало множества маленьких толкательных движений — медленный и мучительный процесс.
Джон Вудфорд толкался до тех пор, пока не повернулся на левый бок. Тогда он почувствовал, что его правое плечо прикоснулось к потолку. Он уперся левым плечом в пол и со всей оставшейся у него силой надавил на потолок. Никакого результата. Крышка не двинулась, как и прежде.
Он надавил вновь. Отчаяние пронзило его сердце. Он знал, что очень скоро силы покинут его и он сдастся. В его ушах уже раздавался шум. У него оставалось совсем немного времени. В порыве отчаяния он вновь надавил на крышку.
И в этот буквально последний момент раздался скрежет. Этот звук для него стал подобен райской музыке надежды. Джон давил и давил на крышку, не обращая внимания на боль в плече.
Вновь раздался скрип, затем треск ломающихся металлических зажимов. И когда он предпринял еще одну отчаянную попытку, крышка распахнулась и с тяжелым клацанием ударилась о каменный пол. Поток холодного воздуха устремился ему в лицо. Джон с трудом перевалился через край гроба и, сделав несколько шагов, упал на пол.
Прошло минут десять, прежде чем он взял себя в руки и, собравшись с силами, поднялся. Он стоял внутри маленького склепа, где единственным гробом был его собственный. Внутри склепа царила темнота, лишь слабый свет звезд пробивался через окошко вверху.
Джон Вудфорд доковылял до тяжелых дверей склепа и нащупал замок. Это место навевало на него слепой ужас. Там, на полке позади него, гроб с откинутой крышкой возле стены, казалось, широко раскрывал рот, пытаясь его проглотить.
Он судорожно старался отпереть замок. Что, если он не сможет выбраться из склепа? Но вскоре Джон сообразил, что тяжелый замок на самом деле изнутри открыть легко. Ему удалось повернуть защелку и откинуть задвижку. Тяжелые двери распахнулись, и Джон Вудфорд вступил в ночь.
Он стоял на ступенях склепа, охваченный невыразимыми эмоциями. Перед ним в звездном свете раскинулось кладбище. Оно напоминало мистический город, наполненный призраками и тенями. Маленькие кусочки льда блестели там и тут, а воздух был холодным и острым. За низкими стенами кладбища мерцали огни города.
Вудфорд уверенно направился через кладбище, не обращая внимания на холод. Где‑то среди огней города существовал и его огонек. Его дом, жена, сын, думающие, что он мертв, оплакивающие его. Как рады они будут, когда он вернется к ним живой. Его сердце рвалось наружу, когда он представлял себе картину их удивления и радости.
Джон подошел к низкой стене кладбища и быстро перелез через нее. Было уже за полночь. В этой отдаленной части города не было видно ни машин, ни пешеходов.
Вудфорд спешил вдоль по улице. Он проходил мимо людей, глядевших на него с удивлением, и только через некоторое время сообразил, насколько странно он выглядит. Мужчина средних лет, одетый в парадный костюм без шляпы и пальто, — довольно странное зрелище на окраине в зимнюю ночь…
Но Джон не обращал внимания на их взгляды. Он поднял воротник пиджака, чтобы немного согреться. Но и так из‑за переполнявших его эмоций он едва чувствовал холод. Джон хотел скорее попасть домой, вернуться к Хелен, обрадоваться ее замешательству и смущению, когда она увидит его восставшим из мертвых.
Подъехало такси, и Джон Вудфорд сделал шаг вперед, намереваясь остановить его, но тут же отступил назад. Он автоматически опустил руку в карман и обнаружил, что тот абсолютно пуст. Конечно же, этого и следовало ожидать. В карманы покойнику денег не кладут. Не важно. Он доберется и пешком.
Дойдя до той части города, где находился его дом, он мельком взглянул на витрину магазина и увидел на отрывном календаре большую черную дату, которая заставила его замереть. Это была дата на десять дней позже той, которую он помнил. Его похоронили больше недели назад.
Больше недели в гробу. Это казалось невероятным, ужасным. Но он говорил себе, что сейчас это ничего не значит. Это только сделает радость его жены и сына большей, когда они обнаружат, что он жив. Самому Вудфорду казалось, что он возвращается скорее из путешествия, чем с того света.
Он спешил по усаженной деревьями улице, где стоял его дом, и почти смеялся вслух, представляя, какое удивление вызовет его появление у некоторых друзей. Они примут его за привидение или ходячего мертвеца и, возможно, в ужасе побегут от него.
Но с этой мыслью пришла другая. Он не должен вот так внезапно появиться перед Хелен, иначе шок может убить ее. Ему необходимо что‑то придумать, чтобы смягчить удар. Он должен быть уверен, что не напугает ее слишком сильно.
С этим решением, дойдя до большого дома на краю улицы, Вудфорд повернул во двор, вместо того чтобы подойти к парадному входу. Он видел, что в доме светятся окна библиотеки, и направился к ним. Джон решил посмотреть, кто там находится и кто сможет мягко сообщить новость о его возвращении.
Вудфорд бесшумно взобрался на террасу, приблизился к створчатому переплету и посмотрел внутрь.
Через шелковые занавески он ясно видел уютную обстановку комнаты с полками книг, лампами и камином. Хелен, его жена, сидела на диване вполоборота к окну. Рядом с ней сидел мужчина, в котором Вудфорд узнал одного из своих ближайших друзей — Куртиса Доуса.
Присутствие Доуса навело на мысль. Он попытается каким‑либо образом выманить его из дома и попросит рассказать Хелен о его возвращении. При виде жены сердце Вудфорда радостно забилось.
По движениям губ и жестикуляции Джон увидел, что Куртис Доус заговорил. Его слова с трудом доносились до Вудфорда. Тогда он прижался к стеклу вплотную. Слова стали слышны четче.
— Ты счастлива, Хелен? — спросил Доус.
— Да, дорогой! Я очень счастлива, — ответила она, поворачиваясь в его сторону.
Из темноты в замешательстве Вудфорд пристально вглядывался в лицо жены. Как она может быть счастлива, если знает, что ее муж мертв и похоронен?
Он вновь услышал голос Куртиса.
— Это тянулось так долго, Хелен. О Господи, сколько же лет я ждал!
Она нежно положила свою руку на его.
— Я знаю. И ты никогда не жаловался. Я всегда уважала твою преданность Джону.
Хелен задумчиво поглядела на огонь.
— Джон был хорошим мужем, Куртис. Он действительно любил меня. И я никогда не давала ему повода догадаться, что не люблю его, что в моем сердце только ты, его друг. Ты единственный, кого я любила. Но когда Джон умер, я не могла чувствовать горя. Я, конечно же, сожалела, но глубоко в сердце осознавала, что наконец‑то мы свободны и можем любить друг друга.
Рука Куртиса нежно легла на ее плечо.
— Дорогая, ты не жалеешь, что я уговорил тебя выйти за меня замуж так быстро? Тебя не волнует, что люди могут говорить о нас?
— Меня не волнует ничего, кроме тебя, — ответила она. — Джон мертв. У молодого Джека свой собственный дом и жена. И нет никакой причины в мире, почему бы мы не могли пожениться. Я рада, что мы так и сделали.
В темноте на улице ошарашенный Джон Вудфорд видел ее сияющее лицо, глядящее на мужчину.
— Я горда наконец‑то стать твоей женой, дорогой. Не важно, что кто‑то может сказать о нас, — услышал Джон ее слова.
Вудфорд медленно отошел от окна. Он остановился в темноте под деревьями. Он был подавлен.
Так вот каким оказалось его возвращение домой из могилы! А он‑то, глупец, ожидал увидеть у Хелен радость на лице.
Это не может быть правдой. Его слух обманул его. Хелен не может быть женой Куртиса Доуса. Но все же часть его разума безжалостно твердила ему — это правда, это правда, это правда.
Джон всегда подозревал, что чувства Хелен к нему были не такими сильными, как его к ней. Но он никогда и не мог предположить, что она любила Доуса. Теперь он припомнил частые визиты Куртиса, странное молчание между ними. Он припомнил тысячи мелочей, которые говорили об их любви, которую они хранили в тайне.
Что было ему, Джону Вудфорду, делать? Предстать перед ними и заявить, что они поторопились счесть его мертвым, что он вернулся, чтобы вновь заявить свои права на место в этой жизни и на свою жену?
Он не мог сделать этого. Если бы за все эти годы Хелен дала хотя бы одну причину сомневаться в ее верности, он бы в эту минуту не испытывал угрызений совести. Но после стольких лет молчаливой, смиренной жизни с ним он не мог сейчас предстать перед ней и разрушить ее долгожданное счастье, очернить ее имя.
Вудфорд горько усмехнулся. Что ему делать? Теперь Джон не мог позволить Хелен узнать, что он жив. Не мог вернуться в дом, который когда‑то был его. И все же он должен пойти куда‑то. Но куда?
С внезапным содроганием сердца он подумал о Джеке, его сыне. Он мог пойти к Джеку и ему сказать, что он жив. Джек‑то уж будет вне себя от радости увидеть его и сохранит в тайне от матери факт его возвращения.
С этой мыслью, придавшей ему воодушевления, Джон Вудфорд направился обратно через двор к улице, по которой всего несколько минут назад радостно приближался к своему дому. Теперь он крался подобно вору, который боится, что его заметят.
Джон пошел к коттеджу своего сына. На улице никого не было. Мороз все усиливался, и время перевалило далеко за полночь. Он автоматически потер замерзшие руки и поспешил дальше.
Наконец Вудфорд подошел к маленькому коттеджу сына и почувствовал облегчение, увидев свет в окне первого этажа. А он‑то боялся, что никого не окажется дома. Джон пересек замерзшую лужайку и направился к освещенным окнам. Он хотел убедиться, что Джек дома и один.
Джон заглянул внутрь. Джек сидел за маленьким столом, а его молодая жена, устроившись на ручке кресла, внимательно следила за тем, что он ей объяснял, глядя на лежащий на столе листок бумаги. Прижав лицо к холодной оконной раме, Джон Вудфорд мог слышать его слова.
— Смотри, Дороти, мы сможем сделать это, добавив наши сбережения к страховке отца, — говорил Джон.
— О да, — радостно воскликнула Дороти. — Это то, чего ты так долго хотел, — свое собственное маленькое дело.
Джек кивнул.
— Поначалу оно будет небольшим, но со временем вырастет. Это тот шанс, которого я так долго ждал, и я его не упущу. Конечно, — добавил он, его лицо погрустнело, — нехорошо так об отце. Но ведь он умер, а его страховка поможет нам открыть свое дело. Теперь возьми накладную… — он начал зачитывать ряд цифр внимательно слушающей Дороти.
Джон Вудфорд медленно отошел от окна. Он никогда не чувствовал себя таким растерянным и уничтоженным. Он совсем забыл о своей страховке. Теперь Джон узнал, что она выплачена, так как все думали, что он мертв.
Но ведь он не мертв. Он жив. Жив? Но если он даст знать об этом сыну, это положит конец его надеждам. Джеку придется вернуть страховку компании, поставив крест на долгожданном шансе начать собственное дело.
И тогда он, Джон Вудфорд, решил, что должен оставаться мертвым для жены и для сына. Вудфорд отошел от окна и растаял в темноте.
Дойдя до улицы, он остановился в нерешительности. Начал дуть холодный ветер, и Джон почувствовал, что замерзает без пальто. Он плотнее запахнул воротник на шее.
Вудфорд старался найти какой‑то выход. Ни Хелен, ни Джек не должны узнать, что он жив, а значит, и никто в городе. Ему нужно покинуть город, убраться в какое‑то другое место, жить под другим именем. Но ему не обойтись без помощи, без денег. Где он возьмет их? К кому он мог пойти, не боясь, что его воскрешение станет всем известно?
Говард Норс. Это имя невольно слетело с губ Вудфорда. Норс был его начальником, главой фирмы, в которой Вудфорд работал много лет. Джон был одним из старейших ее сотрудников. Говард Норс поможет ему устроиться на работу в каком‑нибудь другом месте и сохранит его воскрешение в тайне.
Он знал, что дом Норса находится в нескольких милях от города. Но он не мог идти так далеко пешком. А на такси и трамвай у него не было денег. Ему придется позвонить Норсу.
Вудфорд пошел назад в направлении центра города, прорываясь сквозь ледяной ветер. Ему повезло найти круглосуточную закусочную, хозяин которой позволил ему воспользоваться телефоном. Онемевшими от мороза пальцами, он набрал номер Норса.
Вскоре на другом конце провода раздался сонный голос Говарда.
— Господин Норс, это Вудфорд, Джон Вудфорд, — повторил он несколько раз.
Говард Норс воскликнул:
— Да вы с ума сошли! Джон Вудфорд умер. Он похоронен две недели назад.
— Нет, я говорю вам, я Джон Вудфорд, — настаивал он. — Я вовсе не мертв. Я такой же живой, как и вы. Если вы приедете в город за мной, вы убедитесь собственными глазами.
— Я не собираюсь ехать в город в два часа ночи, чтобы посмотреть на маньяка, — резко ответил Норс. — Что бы вы там ни задумали, вы попусту теряете время.
— Но вы должны помочь мне, — кричал Вудфорд. — Мне нужны деньги, возможность выбраться из города так, чтобы никто не узнал. Я служил вам верой и правдой многие годы, и теперь вы обязаны мне помочь.
— Послушайте меня, кем бы вы там ни были, — рявкнул Норс с того конца провода. — Мне Джон Вудфорд сильно надоедал, когда еще был жив. Он был настолько неумелым, что нам стоило выкинуть его на улицу еще давным‑давно, если бы не было его жалко. Но теперь, когда он мертв, вам больше не стоит беспокоить меня от его имени.
Раздался щелчок. Вудфорд не мог поверить услышанному, уставившись на телефон. Значит, вот что они думали о нем на самом деле? Значит, он был единственным, кто считал себя самым лучшим сотрудником.
Но должен же быть кто‑то, к кому он мог бы обратиться, кого бы смог убедить, что Джон Вудфорд жив. Должен, должен быть кто‑то, кто будет рад это узнать.
А как насчет Виллиса Грена? Грен был его самым близким другом после Куртиса Доуса. В прошлом он не раз одалживал В уд форду деньги, и конечно же, будет рад помочь ему сейчас.
Поспешно Вудфорд набрал номер телефона Грена. В этот раз, услышав голос на противоположном конце, он стал более осторожен.
— Виллис, я должен вам кое‑что сказать, что может показаться невероятным. Но вы должны поверить мне. Вы слышите меня?
— Кто это? И что, черт возьми, такое вы говорите? — потребовал удивленный голос Грена.
— Виллис, это Джон Вудфорд, ты слышишь? Это Джон Вудфорд. Все думают, что я мертв, но это не так. Мне нужно увидеть тебя.
— Что? — закричал голос на другом конце. — Да ты, наверное, пьян, приятель. Я собственными глазами видел Вудфорда в гробу. Я знаю, что он мертв.
— Я говорю тебе, это не так. Я не мертв. — Вудфорд почти кричал. — Мне нужны деньги, чтобы выбраться отсюда, и ты должен одолжить их мне. Ты всегда раньше мне одалживал, а теперь они нужны мне, как никогда. Мне необходимо выбраться отсюда.
— Ах, так вот в чем дело! Если я и помогал Вудфорду, то ты думаешь, что можешь выманить у меня деньги, просто позвонив и назвавшись его именем. Вудфорд был самой большой занудой в мире и постоянно занимал у меня деньги. Когда он умер, я почувствовал облегчение. А теперь ты пытаешься меня заставить поверить в то, что он вернулся из могилы, чтобы снова тянуть из меня доллары?
— Но я не умер. Я действительно Вудфорд, — слабо запротестовал Джон.
— Прости, старина, — услышал Вудфорд насмешливый голос Грена. — В следующий раз для шуток выбирай живого человека.
Он отключился. Джон Вудфорд медленно повесил трубку и вышел на улицу. Порывы ветра становились все сильнее и теперь приносили с собой облака белого снега, бившего в лицо. Он ковылял мимо закрытых магазинов. Его тело замерзло. Сознание тоже.
Не было никого, к кому он мог бы обратиться за помощью. Он все еще хотел выбраться из города. Но теперь он мог положиться только на себя самого.
Ледяные порывы ветра проникали через тонкий пиджак. Его руки онемели от холода.
Краем глаза он заметил горящую вывеску ночлежки и сразу же направился туда. Там он мог по крайней мере переночевать, а утром покинуть город.
Грязные люди, дремавшие в креслах, странно посмотрели на него, когда он вошел. Так же странно на него посмотрел и молодой клерк, к которому он направился.
— Я хотел бы переночевать здесь, — сказал он, обращаясь к клерку.
Клерк удивленно произнес:
— Вы что, шутите?
Вудфорд покачал головой.
— Нет, у меня нет ни гроша, а на улице холодно. Мне нужно где‑то переночевать.
Клерк недоверчиво улыбнулся.
— Убирайся, пока я не вызвал полицейского.
Вудфорд посмотрел на свою одежду, на свой официальный костюм, высокий воротник, белую рубашку, начищенные кожаные ботинки и все понял.
Он в отчаянии произнес, обращаясь к клерку:
— Но эта одежда ничего не значит. Я говорю вам, у меня нет ни гроша.
— Может, ты все‑таки сам уберешься, пока я тебя не вышвырнул отсюда, — потребовал клерк.
Вудфорд попятился к двери и вновь оказался на морозе. Ветер и снег усиливались. Вскоре весь пиджак Вудфорда оказался засыпан снегом.
Ему казалось странной шуткой, что роскошь его погребального костюма не давала ему возможности получить помощь. Он даже не мог попросить милостыню. Кто подаст нищему, одетому в парадный костюм?
Вудфорд чувствовал, как дрожало его тело, а зубы стучали от лютого мороза. Если бы он только мог спрятаться от порывов ледяного ветра. Его глаза в отчаянии шарили по улице в надежде найти хоть какое‑то убежище.
Наконец он увидел глубокий дверной проем и втиснулся в него, спасаясь от ветра и снега. Но не успел он сделать это, как услышал звук тяжелых шагов, которые остановились возле него. Дубинка ударила его по ногам. Не терпящий возражений голос приказал ему встать и идти домой.
Вудфорд и не пытался объяснить полицейскому, что он не пьяница, упавший по дороге. Джон с трудом поднялся и побрел, по дороге, не в состоянии видеть дальше, чем несколько футов перед собой, из‑за сильного снегопада.
Снег забивался в тонкие туфли, и его ноги скоро стали холоднее, чем тело. Он волочился медленным шагом, с трудом пробиваясь через пургу.
Вудфорд с трудом осознавал, куда он движется, но неожиданно все же разглядел, что темные витрины магазинов уступили место низкой стене. Внезапно он узнал ее. Это была стена кладбища, которое он покинул несколько часов назад. Кладбища, на котором находился склеп. Его склеп. Склеп, из которого он убежал.
Склеп. Почему он не подумал об этом раньше? Склеп будет убежищем от ледяного ветра и снега. Он может остаться там на ночь, и никто его не заметит.
На мгновение Вудфорд замер, вспомнив о своих недавних кошмарах. Осмелится ли он вернуться в то место, из которого с таким трудом выбрался? Но в этот момент сильный порыв ветра ударил ему в лицо, и Джон принял решение. Склеп станет для него убежищем. А это было все, чего так хотело его замерзшее тело.
С трудом он перебрался через ограду и пошел мимо белых кладбищенских монументов к своему склепу. Падающий снег заметал его следы.
Вудфорд добрался до склепа и возбужденно дернул железную дверь. Он боялся, что захлопнул ее, когда выходил. Но, к его облегчению, дверь открылась. Джон вошел и закрыл ее за собой. Внутри было темно. Но по крайней мере здесь он оказался недосягаем для ветра и снега, и его уставшее тело наконец‑то почувствовало облегчение.
Вудфорд присел на край выступающей стены. В конце концов, это крыша на ночь. Горько, что пришлось вернуться сюда. Но он был благодарен судьбе, что у него есть хотя бы такое убежище. Утром, когда пурга окончится, он сможет выйти и покинуть город. И никто его не увидит.
Джон сидел и слушал, как снаружи завывает вьюга. В склепе было холодно, очень холодно. Он почувствовал, как немеют его ноги. Тогда он встал и начал ходить туда‑сюда, пытаясь согреться.
Если бы у него только было одеяло или пальто, чтобы накрыться. Он замерзнет здесь на каменном полу. Затем, сделав случайное движение в сторону, он наткнулся на гроб. Новая идея пришла ему в голову.
Гроб. Ведь он покрыт шелком и атласом. В гробу будет тепло. Лучше уж он будет спать в нем, чем на холодном каменном полу. Но осмелится ли он вновь лечь в него?
В душе вновь зашевелились прошлые ужасы. Но они ничего не значат. В этот раз гроб не будет закрыт. Его замерзшая плоть молила о тепле, которое могла дать обивка.
Медленно, осторожно он забрался в гроб и вытянулся внутри. Шелк и атлас, окружавшие его, несли долгожданное тепло. С довольным видом он положил голову на мягкую маленькую подушечку. Так было лучше, и он даже почувствовал некоторый комфорт.
Но полежав немножко, понял, что его тело все еще мерзнет. Холодный ветер пробирает до костей. Если он закроет крышку, то холод его больше не побеспокоит.
Вудфорд поднялся, дотянулся до тяжелой металлической крышки и закрыл ее над собой. Он оказался в полной темноте. Но зато стало значительно теплее, и он согрелся.
Все же намного удобнее было с закрытой крышкой. Тепло теперь охватило все его тело, а воздух внутри гроба согрелся и поплотнел. Вдыхая этот теплый воздух, Джон неожиданно почувствовал сонливость.
Становилось труднее дышать. Вудфорд понимал, что нужно бы приподнять крышку и впустить немного свежего воздуха. Но ему так не хотелось этого делать. Снаружи было так холодно, а здесь так тепло. Его все сильнее клонило в сон.
Что‑то подсказывало ему, что он может задохнуться. «Ну и что?» — пронеслась в голове мысль. Ему здесь намного приятнее, чем снаружи. Он был глупцом раньше, пытаясь убежать из этого удобного гроба, чтобы вернуться в беспокойный мир.
Нет уж, гораздо лучше здесь, в тепле и темноте. И в забытьи, которое приближалось. Никто и не узнает, что он выходил отсюда. Все будет так, как прежде. И с этой спокойной уверенностью Джон Вудфорд все глубже и глубже проваливался в небытие, из которого на этот раз возврата не было.

Эдмонд Гамильтон
Чужая земля

ГЛАВА 1. ЗАМЕДЛЕННАЯ ЖИЗНЬ

Мертвец стоял на поляне в джунглях. Там‑то на него и наткнулся Фаррис. Покойник, да еще стоящий, это нечто. Как потом выяснилось, человеческое существо оказалось не вполне мертво, но в тот момент впечатление было стопроцентным.
Невысокий смуглолицый человек в белой робе, типичный представитель одного из лаосских племен центральной части Индокитая, стоял: ни за что не держась, а широко открытые глаза не моргая смотрели вперед. Одна нога была слегка приподнята. И он не дышал.
— Но он не может быть мертвым, — воскликнул Фаррис, — мертвые люди не стоят в джунглях. Они вообще не могут, не должны стоять. В джунглях или где‑либо еще. Ведь он даже не привязан и должен бы упасть.
Его перебил Пианг, проводник. Этот бойкий маленький лаосец начал терять присущую ему самоуверенность, как только они сбились с тропы. А стоящий в джунглях покойник довершил его деморализацию.
Как только они наткнулись на загадочного мертвеца, Пианг застыл на месте, выпучив глаза. Теперь он дал волю своему испугу.
— Этот человек — хунати! Не трогайте его! Нам нужно уходить отсюда! Мы остановились в плохой части джунглей.
Фаррис не двинулся с места. Он уже давно охотился в юго‑восточной Азии и с определенной долей скептицизма относился к предрассудкам местных жителей. Но с другой стороны, он чувствовал некоторую растерянность.
— Если этот человек и не мертв, то выглядит он плохо. Ему наверняка нужна помощь, — заявил он.
— Нет, нет, — настаивал Пианг. — Он хунати, давайте быстрее уходить отсюда.
Белый от страха Пианг постоянно озирался вокруг себя. Они находились на низком плато, где росли деревья, свойственные скорее климату с чередующимися сезонными дождями, чем заливаемым непрекращающимися ливнями джунглям. Фикусы были здесь не такими густыми, и среди них можно было увидеть верхушки далеких гигантских смоковниц, возвышавшихся словно скалы в безмолвном лунном свете.
Неестественная тишина окружила путешественников. Они с трудом различали голоса птиц и крики обезьян где‑то вдали, а рев тигра донесся аж из предгорий. Но здесь, на плато, было удивительно тихо.
Фаррис подошел к неподвижному аборигену и осторожно прикоснулся к его смуглому запястью. Сначала он не почувствовал пульса, затем уловил слабое биение.
— Один удар в две минуты, — пробормотал Фаррис. — Как, черт возьми, он может жить?
Он посмотрел на голую грудь мужчины. Она вздымалась, но так медленно, что глаз с трудом улавливал движение. Несколько минут она оставалась слегка выпуклой, затем так же медленно опускалась.
Фаррис достал карманный фонарик и посветил в глаза аборигену.
Сначала не было никакой реакции на свет. Затем очень медленно веки начали опускаться и полностью закрылись. А потом опять раскрылись.
— Он моргает, но в сотни раз медленнее! — воскликнул Фаррис. — Пульс, дыхание, реакции — все замедленно в несколько сотен раз. Человек либо в шоке, либо под воздействием наркотиков.
Затем он заметил то, что заставило его содрогнуться. Зрачок аборигена начал медленно поворачиваться в его сторону. А его поднятая нога оказалась теперь немного выше.
Как будто он шел, но в сотни раз медленнее, чем нормальный человек.
Все это было необъяснимо. Затем произошла еще более странная вещь. Раздался звук треснувшей ветки.
У Пианга от страха перехватило дыхание, и единственное, что он смог сделать, это махнуть рукой в сторону. Фаррис посмотрел в том направлении.
На поляне находился еще один абориген, замерший в сотне футов в стороне. Он тоже не двигался. Но его тело было наклонено вперед в позе бегуна, который внезапно застыл на месте. Ветка треснула именно под его ногой.
— Они поклоняются великим Изменениям! — шепотом произнес Пианг. — Мы не должны мешать.
Фаррис был согласен с этим. За долгое время пребывания в Азии он успел получить некоторое представление о кое‑каких местных культах и меньше всего хотел вмешиваться в религиозные таинства.
Его делом была охота. А эти странные живые мертвецы, независимо от того, под действием какого наркотика они находились, были в безопасности, особенно если другие рядом.
— Мы пойдем дальше, — сказал Фаррис.
Пианг поспешно направился к краю плато. От страха он проламывался через заросли, как преследуемый волками олень, пока они наконец‑то не вышли на потерянную тропинку.
— Вот тропа, которая ведет к правительственной станции, — сказал он с большим облегчением. — Мы, должно быть, потеряли ее у ущелья. Я не так много раз заходил в эту часть Лаоса.
Фаррис спросил:
— Пианг, что такое хунати? И поклонение Изменению… Что ты имел в виду?
После странной встречи в джунглях проводник стал менее говорливым, чем в первые дни путешествия.
— Это религиозный культ, — скупо ответил он.
Затем добавил немного надменно:
— Аборигены очень невежественны. Они не посещали школы в миссии, как я.
— Чему они поклоняются? — спросил Фаррис. — Ты употребил слово — великим?
Пианг пожал плечами и соврал:
— Я не знаю. Говорят, что в этих лесах есть люди, которые могут стать хунати. А как это происходит, я не знаю.
Всю дорогу Фаррис размышлял об услышанном от проводника, а еще больше об увиденном. Что‑то странное было в этих людях. В их похожести на мертвецов. Это не была полная неподвижность, скорее замедленное движение.
Что было тому причиной и какую цель преследовали поклонники неведомого культа? Если это действительно был культ.
— Мне кажется, что они могут стать легкой добычей для змеи или тигра.
Пианг отчаянно покачал головой.
— Нет, человек, который хунати, находится в безопасности, по крайней мере от зверей. Ни одно животное не тронет его.
Фаррис удивился. Возможно, причиной была их полная неподвижность? Он предположил, что этот культ основан на страхе перед силами природы. Подобные верования часто встречались в этой части мира. И не удивительно. Жизнь тропических лесов была совсем не похожа на размеренное существование леса умеренных поясов. Ее трудно было любить, но вполне можно было бояться.
Однако он должен разобраться! Прошло уже два дня с тех пор, как он покинул верховья Меконга и блуждал по джунглям в надежде как можно скорее добраться до французской исследовательской ботанической станции, которая и являлась целью его похода.
Фаррис смахнул москитов со своей потной шеи, жалея о том, что не остановился на привал еще на закате. Но карта показывала, что он находился в нескольких милях от станции, и оставалась надежда добраться до нее до ночи. Но он не предусмотрел, да и не мог рассчитывать на то, что Пианг потеряет тропинку. Должно быть, именно так и произошло. Сейчас они шли по узкой дорожке, которая вела по краю плато.
Стофутовой высоты фикус закрывал лунный свет. Тропинка извивалась и петляла, огибая заросли бамбука и маленькие ручейки, а окружавшие ее ползучие растения и лианы создавали в темноте дьявольские образы.
Фаррису казалось, что они опять потеряли путь. Снова и снова он спрашивал себя, ради чего он покинул Америку.
— А вот и станция, — внезапно произнес Пианг с явным облегчением.
Впереди открылась поляна, на дальнем ее конце ютился домик. На траву из окон этого ветхого бамбукового бунгало падал свет.
Когда до места оставалось всего несколько ярдов, Фаррис ощутил, как сильно он устал. Ему хотелось знать, сможет ли он сегодня ночью получить приличную кровать и что за парень был этот Берроу, который добровольно похоронил себя в таком забытом богом месте.
Бунгало было окружено грациозными деревьями, в которых Фаррис узнал представителей семейства красильных. Луна освещала небольшой садик, обнесенный низким забором.
С темной веранды донесся голос, который поверг Фарриса в замешательство. Это был голос девушки. Она говорила по‑французски.
— Пожалуйста, Андре! Не уходи! Это безумие! Хриплый мужской голос ответил:
— Lys, tais‑toi! Je reviendrai…
Фаррис дипломатично кашлянул и произнес в темноту:
— Месье Берроу?
Зависла мертвая тишина. Затем дверь бунгало резко распахнулась и яркий свет ударил в лицо Фарриса и его проводника.
В свете Фаррис увидел лысоватого мужчину лет тридцати. Вернее, в дверном проеме Фаррис разглядел тонкую прямую фигуру, одетую в белое. Девушка казалась таким же белым пятном в глубине.
Он поднялся по ступенькам.
— Не думаю, что у вас часто бывают гости. Меня зовут Хью Фаррис. У меня для вас письмо из бюро — в Сайгоне.
Возникла пауза. Затем…
— Заходите, месье Фаррис…
В свете лампы Фаррис быстро оглядел двоих обитателей бунгало. На его взгляд опытного охотника, Берроу походил на человека, который слишком долго жил в тропиках: свежесть кожи и красота лица потускнели в условиях жестокого климата, а глаза выражали слишком явное беспокойство.
— Это моя сестра Лиз, — произнес он, забирая из рук Фарриса письмо.
Удивление последнего еще более возросло. Он‑то думал, что она жена. Зачем женщине, которой не более чем за тридцать, запирать себя в этой глуши?
Поэтому то, что женщина выглядела несчастной, его не поразило. Еще бы! В таких дебрях! Ее можно было бы назвать симпатичной, если бы не лицо, которое ни на минуту не покидало выражение тревоги.
— Что‑нибудь выпьете? — спросила она, отдавая дань гостеприимству. А затем, тревожно взглянув на брата и обращаясь уже к нему, добавила:
— Ты теперь никуда не пойдешь, Андре?
Берроу посмотрел в сторону покрытого лунным светом ночного леса, и его лица коснулось выражение странного волнения, что сильно не понравилось Фаррису. Но француз повернулся назад и произнес:
— Нет, Лиз. Пожалуйста, подай напитки и прикажи Ахре позаботиться о проводнике.
Пока Фаррис со вздохом облегчения усаживался в скрипучее кресло, Берроу быстро прочитал письмо. Затем он встревоженно посмотрел на Фарриса.
— Значит, вы пришли за тиковым деревом?
Фаррис кивнул:
— Да, но меня интересуют только помеченные деревья. Вы знаете, что они простоят еще несколько лет, прежде чем будут срублены.
— Директор бюро пишет, что я должен оказывать вам всяческое содействие. Он объясняет необходимость создания новых тиковых вырубок.
Берроу медленно сложил письмо. Для Фарриса стало очевидным, что эта идея совсем не нравилась французу, но он был вынужден подчиниться.
— Я сделаю все, что в моих силах, — пообещал Берроу. — Я думаю, вам понадобятся помощники. Мы что‑нибудь придумаем.
Затем в его глазах промелькнуло странное выражение, и он добавил:
— Но здесь есть некоторые участки леса, труднодоступные для вырубки. — Он смешался и добавил: — Однако мы поговорим об этом позже.
Фаррис, слишком уставший после долгого путешествия через джунгли, был благодарен за ром с содовой, принимая бокал из рук Лиз.
— У нас есть одна свободная комната, — произнесла она. — Я думаю, там вам будет удобно.
Он поблагодарил ее.
— Я так устал, что могу уснуть даже на бревне. Мои мускулы настолько отвердели, что я чувствую себя, словно хунати.
Стакан внезапно выпал у Берроу из рук.

ГЛАВА 2. МАГИЯ НАУКИ

Не обращая внимания на разбитый стакан, молодой француз рванулся в сторону Фарриса.
— Что вы знаете о хунати? — глухим голосом спросил он. Пораженный Фаррис заметил, что пальцы француза тряслись.
— Практически ничего, кроме того, что я видел в лесу. Мы наткнулись на человека, стоящего в лунном свете, который выглядел словно и мертвый, и живой. Казалось, что он просто жил невероятно замедленной жизнью. Пианг сказал, что это хунати.
Глаза Берроу вспыхнули, и он воскликнул:
— Я знал, что они собрались провести обряд. И другие были там…
Он прервал себя на полуслове, вспомнив о присутствии Фарриса.
Лиз опустила голову, глядя куда‑то в сторону.
— Вы что‑то говорили? — продолжил американец.
Но Берроу уже взял себя в руки и теперь более осторожно подбирал слова.
— У лаосских племен есть некоторые странные верования, месье Фаррис. Иногда их бывает немного трудно понять
Фаррис пожал плечами
— В свое время я много чего повидал в Азии. Но это просто невероятно!
— Это наука, а не колдовство, — поправил его Берроу. — Примитивная наука, рожденная давным‑давно и передаваемая из поколения в поколение. Этот человек, которого вы видели в лесу, находился под действием химиката, неизвестного нашей фармакологии, но от этого действующего с не меньшим эффектом.
— Вы хотите сказать, что эти племена используют наркотик, способный замедлить жизненные функции до невероятно медленного темпа? — скептически спросил Фаррис. — Наркотик, о котором не знает современная наука?
— А вам это кажется таким странным? Вспомните, месье Фаррис, что в прошлом веке одна старая английская крестьянка лечила сердечных больных с помощью наперстянки, пока врач не исследовал ее метод лечения, и… вот результат — он открыл дигиталис.
— Но почему, черт возьми, они хотят жить в таком замедленном темпе?
— Потому что они верят, что в таком состоянии способны общаться с чем‑то большим, чем они сами.
Лиз перебила его:
— Должно быть, месье Фаррис сильно устал. Его постель готова.
Фаррис видел нервный страх на ее лице и понял, что ей очень хотелось прекратить этот разговор.
Прежде чем заснуть, он долго думал о Берроу. Было в этом парне что‑то странное. Он слишком увлечен этими хунати.
В конце концов, кому какое дело, что эти люди предпочитают жить таким странным образом. Как он там сказал: «Чтобы общаться с чем‑то большим, чем они сами».
Что же это были за странные боги, для общения с которыми необходимо жить в сотни раз медленнее?
На следующее утро Фаррис завтракал вместе с Лиз на широкой веранде. Девушка сказала ему, что ее брат уже ушел.
— Сегодня он поведет вас в местную деревушку, чтобы договориться о рабочих, — добавила она.
При этом Фаррис заметил легкую тень недовольства на ее лице. Она в молчании смотрела на великий зеленый океан леса, раскинувшийся по плато, на краю которого они находились.
— Вы не любите лес? — предположил он.
— Я ненавижу его. В нем можно задохнуться.
Тогда он спросил, почему она не уехала. Девушка пожала плечами.
— Скоро уеду. Мне нет смысла больше здесь оставаться. Андре не поедет со мной. — Затем она добавила: — Андре тут уже пять лет. Когда он не вернулся во Францию, я приехала сюда, чтобы забрать его. Но он не захотел ехать домой. У него здесь есть то, что привязывает его к этому месту.
Внезапно она вновь замолчала, словно сболтнула лишнее. Фаррис деликатно воздержался от вопроса, о чем она хотела сказать. Возможно, она стала слишком походить на местных женщин, у которых замкнутость была в крови. Хотя Берроу не похож на того мужчину, которому нравилось бы подобное.
Наступил день, сменив не менее жаркие утренние часы. Фаррис, удобно устроившись в кресле, ожидал возвращения Берроу.
Но того все не было. Когда миновал полдень, Лиз явно начала испытывать беспокойство.
За час до заката она пришла на веранду, одетая в брюки свободного кроя и куртку.
— Я иду в деревню. Скоро вернусь, — сказала она Фаррису.
Ложь ей явно не удавалась. Фаррис понял и поднялся на ноги.
— Вы идете искать своего брата. Где он?
На ее лице боролись горе и сомнение. Она продолжала молчать.
— Поверьте мне, я хочу быть вашим другом, — быстро добавил Фаррис. — Ваш брат ввязался здесь во что‑то, не так ли?
Она кивнула. Ее лицо стало белым как полотно.
— Да, поэтому он и не хотел возвращаться во Францию вместе со мной. Он не мог заставить себя уехать. Он здесь, как в ужасных тисках.
— Что вы имеете в виду?
— Я не могу сказать вам. Пожалуйста, подождите здесь.
Он смотрел вслед девушке и вскоре понял, что она направлялась не вниз по склону, а вверх, к вершинам, выступающим над покрытым лесом плато.
Быстрыми пружинистыми шагами он нагнал ее.
— Вы не можете идти туда одна. Вы ведь даже не знаете, где его искать.
— Нет, я думаю, что знаю, где он находится, — шепотом произнесла Лиз. — Но вы не должны идти туда. Местным это не понравится.
Внезапно Фаррис все понял.
— Это большая поляна на вершине плато, где мы встретили хунати?
Девушка не произнесла ни слова, но ее недовольное молчание говорило само за себя.
— Возвращайтесь в бунгало, — сказал Фаррис. — Я найду его. — Она отказалась. Фаррис пожал плечами и направился вперед. — Тогда мы пойдем вместе.
Некоторое время Лиз стояла в нерешительности, но затем все же направилась за ним.
Они шли через лес. Лучи заходящего солнца пробивались через густую листву и освещали их путь. Зелень отдавала жарким паром. Даже птицы и обезьяны вели себя бесшумно в этот час.
— Берроу вмешался в этот обряд хунати? — спросил Фаррис.
Лиз бросила на него взгляд, которым хотела выразить резкое отрицание, но затем опустила глаза.
— Да, некоторым образом. Его страсть к ботанике была тому причиной. Теперь он втянут в это.
Фаррис был озадачен.
— Как может страсть к ботанике вовлечь человека в какой‑то сумасшедший обряд или во что бы там ни было?
На этот вопрос она не ответила. Она больше не проронила ни слова, пока они не достигли поляны плато. Затем шепотом произнесла:
— Мы должны вести себя тихо. Будет плохо, если нас кто‑нибудь заметит.
Впереди росли огромные баньяны, которые Фаррис приметил еще прошлым вечером.
За ними он увидел лаосца, маленькую смуглую фигуру в десяти ярдах от себя. На некотором расстоянии от него находились еще двое. Все они стояли неподвижно, обращенные лицами в противоположную от Фарриса сторону.
Фаррис понял, что это хунати, находящиеся в странном состоянии замедленной жизни.
Неожиданное чувство холода стиснуло ему грудь, и он бросил через плечо:
— Вы бы лучше вернулись назад и подождали.
— Нет, — упрямо ответила Лиз. — Здесь Андре.
Фаррис повернулся в замешательстве и затем тоже увидел Берроу. Он стоял под большим фикусом в нескольких сотнях футов в стороне, а на его лице застыла неподвижная маска.
Хунати!
Фаррис ожидал этого, но все равно испытал шок. Это не значило, что остальные застывшие люди не имели для него значения. Но он же говорил с Берроу всего несколько часов назад. И вот теперь увидел его таким!
Берроу находился в позе, напоминавшей «живые скульптуры» прошлых времен. Одна нога немного приподнята, тело слегка наклонено вперед, поднята одна рука.
Как и у остальных, лицо Берроу было направлено на ту часть поляны, где росли огромные баньяны.
Фаррис дотронулся до его руки.
— Берроу, кончайте это.
— Нет смысла говорить с ним, — прошептала девушка, — он не слышит.
Действительно, Берроу не мог слышать. Он сейчас жил в таком замедленном темпе, что ни один звук не мог донестись до его слуха. Его лицо превратилось в маску, губы слегка раздвинуты, глаза смотрят вперед. Вот медленно‑медленно опустились веки, а затем так же медленно поднялись Медленно‑медленно его приподнятая рука опустилась ближе к земле.
Движение, пульс, дыхание — все в сотни раз медленнее. Жизнь, но какая‑то нечеловеческая.
Лиз была не так ошарашена, как Фаррис. Он догадался, что она уже видела брата в таком состоянии раньше.
— Мы должны каким‑то образом отнести его обратно в бунгало, — пробормотала она. — Я не могу позволить ему снова стоять здесь много дней и ночей.
Размышление над этой проблемой дало Фаррису возможность отодвинуть на второй план мысли об этой страшной неподвижной картине.
— Мы можем попытаться соорудить носилки из наших курток, — сказал он. — Я только срежу несколько палок.
Две бамбуковые палки, просунутые через рукава, превратили одежду в подобие носилок, которые они положили на землю.
Фаррис приподнял Берроу. Его тело оказалось на удивление мускулистым. Он положил француза на носилки, а затем повернулся к девушке.
— Вы поможете мне нести его? Или позовете кого‑нибудь из местных?
— Они ничего не должны знать об этом. Андре не тяжелый.
Он действительно немного весил. Его тело было легким, словно после долгой иссушающей болезни. Но Фаррис знал, что не болезнь явилась тому причиной.
Зачем молодому цивилизованному ученому отправляться в джунгли и принимать какой‑то отвратительный примитивный наркотик, который приводит его в состояние ступора? В этом нет никакого смысла.
Лиз несла «живую ношу» в полном молчании. Даже когда они время от времени опускали носилки на землю, чтобы передохнуть, она продолжала молчать.
Когда они вернулись в бунгало и положили Берроу на кровать, девушка обессиленно упала в кресло и закрыла руками лицо.
Фаррис заговорил с грубой уверенностью:
— Не расстраивайтесь, с ним все будет в порядке. Я скоро выведу его из этого состояния.
Она покачала головой.
— Не смейте даже и пытаться! Он выйдет сам. На это уйдет много дней.
«Черта с два, — подумал Фаррис. — Я должен искать тиковое дерево, а без помощи Берроу мне не обойтись».
Затем его охватила жалость к этой хрупкой девушке. Он взял ее за руки и произнес:
— Хорошо, я помогу вам ухаживать за ним. Мы вместе попытаемся привести его в чувство и вернуть домой. А теперь приготовьте что‑нибудь поесть.
Лиз зажгла керосиновую лампу и вышла. Он услышал, как она зовет слуг.
Фаррис посмотрел на Берроу. И вновь почувствовал приступ тошноты. Открытые глаза француза уставились в потолок. Он жил, дышал, но был похож на мертвеца.
Но он не был мертвым. Фаррис заметил, как очень медленно глаза Берроу повернулись в его направлении.
В комнату вернулась Лиз. Она выглядела спокойной. Но за это время американец уже сумел узнать ее. Он понял, что она была напугана.
— Слуги ушли. Арха, девушки и ваш проводник. Они, должно быть, видели, как мы несли Андре.
Фаррис все понял.
— Они ушли, потому что мы принесли человека, который хунати?
Лиз кивнула.
— Все местные боятся этого обряда. Говорят, что только немногие участвуют в нем. Но их боятся.
Фаррису хотелось выругаться.
— Пианг удрал, как трусливый кролик. Неплохое начало моей работы.
— Возможно, вам лучше уйти, — неуверенно произнесла Лиз. Затем добавила совершенно противоположное: — Нет, я не смогу вынести этого одна. Пожалуйста, останьтесь.
— То, что я останусь, это точно. Я не могу вернуться и сообщить, что прервал свою работу из‑за…
Фаррис замолчал. Девушка не слушала его. Она смотрела через него на кровать.
Фаррис оглянулся. Пока они говорили, Берроу начал двигаться. Очень медленно, но он двигался.
Теперь его ноги были на полу. Он вставал. Его тело с огромным трудом выпрямлялось в течение нескольких минут.
Затем его правая нога начала подниматься от пола. Он пытался идти в сотни раз медленнее, чем нормальный человек.
Он направлялся к двери.
Глаза Лиз наполнились грустью.
— Он пытается уйти обратно в лес. И будет пытаться до тех пор, пока он хунати.
Фаррис осторожно положил Берроу обратно на кровать. Он почувствовал холодный пот на лбу. Что же было там, наверху, что вводило этих людей в странный транс замедленной жизни?

ГЛАВА 3. СТРАШНЫЙ СОБЛАЗН

Фаррис повернулся к девушке и спросил:
— Как долго он будет оставаться в таком состоянии?
— Долго, — грустно ответила она. — Чтобы организм справился, потребуется несколько недель.
Фаррису такая перспектива не понравилась, но он ничего не мог с этим поделать.
— Хорошо. Мы с вами позаботимся о нем.
Лиз сказала:
— Одному из нас придется наблюдать за ним все время. Он будет пытаться вернуться в лес.
— С вас на сегодня хватит. Я буду следить за ним этой ночью.
И Фаррис следил. Не только этой ночью, но и много ночей подряд. Уже прошло несколько недель. Местные по‑прежнему избегали их, и он не видел никого, кроме бледной девушки и мужчины, живущего в необычном состоянии.
Берроу не изменился. Казалось, что он не спал и не нуждался ни в воде, ни в пище. Он постоянно двигался, только это движение происходило так медленно, что трудно было заметить.
Лиз была права. Берроу хотел вернуться в лес. Хоть он и жил необычным образом, но находился в сознании и постоянно пытался уйти в этот запретный тихий лес на плато, где они нашли его.
Фаррис устал постоянно возвращать неподвижную фигуру на кровать и с разрешения Лиз привязал его руки. Это не улучшило положения. Было так грустно наблюдать, сидя в освещенной керосиновой лампой комнате, как Берроу пытается освободиться от своих пут.
Все это сильно действовало на нервы Фарриса. Ему хотелось дать Берроу какое‑нибудь снотворное, чтобы тот уснул. Но он не решался сделать это.
Он нашел на предплечье француза странные порезы, наполненные зеленой жидкостью. Рядом с ними находились шрамы от старых порезов. Итак, Берроу действительно ввел, или ему ввели, наркотик. И наркотик этот был никому не известен. Фаррис не осмеливался искать противоядия.
Однажды ночью Фаррис, оторвав свой взгляд от зачитанного до дыр журнала «Л’Иллюстрейшн», вскочил на ноги.
Берроу все еще лежал на кровати, но он моргал. Он моргал с нормальной скоростью, а не в замедленном темпе.
— Берроу! — быстро произнес Фаррис. — Вы в порядке? Вы слышите меня?
Берроу недружелюбно посмотрел на него.
— Я вас слышу. Могу я вас спросить, зачем вы вмешались?
Фаррис был ошарашен. Он так долго исполнял обязанности сиделки, что уже бессознательно начал думать о нем, как о больном, который будет благодарен за его заботу. Теперь он понял, что Берроу совсем не был благодарен. Он был в ярости.
Француз развязывал веревки. Хоть его движения и были неуверенными, а руки тряслись, освободившись от пут, он нормально встал на ноги.
— Ну? — спросил он. Фаррис пожал плечами.
— Ваша сестра пошла за вами туда. Я помог ей принести вас назад. Вот и все.
Берроу выглядел немного озадаченным.
— Это сделала Лиз? Но это нарушение обряда. У нее могут быть неприятности.
От усталости и напряжения Фаррис внезапно сорвался:
— Почему вы сейчас беспокоитесь о Лиз, когда вы заставили ее несколько месяцев подряд сходить с ума своим баловством с местным чародейством?
Фаррис ожидал грубого ответа, но вместо этого француз грустно произнес:
— Вы правы. Это я во всем виноват.
Фаррис воскликнул:
— Берроу, почему вы делаете это? Зачем занимаетесь этой ересью, становясь хунати, живя в сотни раз медленнее? Чего вы хотите добиться?
Берроу и в то же время не Берроу, а другой незнакомый мужчина посмотрел на него измученными глазами.
— Делая так, я вхожу в другой мир. В мир, который существует вокруг нас всю нашу жизнь, но о котором мы ничего не знаем.
— Что это за мир?
— Это мир зеленого листа, корня и ветки, — ответил Берроу. — Мир растений, который мы не способны ощутить из‑за разницы в жизненном темпе.
Фаррис медленно начал понимать.
— Вы хотите сказать, что эта перемена дает вам возможность жить в том же темпе, что и растения?
Берроу кивнул.
— Да, и эта разница в движении и является проходом в этот неизвестный, невероятный мир.
— Но каким образом?
Француз указал на еще не совсем зажившие царапины на своей руке.
— Это делает наркотик Местный наркотик, который замедляет метаболизм, работу сердца, дыхание и все остальное.
В его основе лежит хлорофилл. Зеленая кровь растений, химический комплекс, который дает растениям возможность брать энергию прямо из солнца. Местные готовят его сами только им известным способом.
— Я никогда не думал, что хлорофилл может как‑то воздействовать на животный организм, — недоверчиво произнес Фаррис.
— Это высказывание говорит о том, что ваши познания в биохимии уже устарели. В марте 1948 года двое химиков из Чикаго, занимавшиеся массовым производством экстракта хлорофилла, заявили, что их инъекции двум собакам и крысам способствовали продлению жизни последних путем изменения скорости процессов окисления в клетках.
Хлорофилл продлевает жизнь, да, но замедляя ее! Дерево живет дольше, чем человек, потому что живет не в таком быстром темпе. Мы можем продлить человеческую жизнь до жизни дерева, вводя в его организм определенное количество хлорофиллового компонента.
Фаррис сказал:
— Так вот что вы имели в виду, говоря, что примитивные люди иногда используют достижения современной науки?
Берроу кивнул.
— Использование хлорофилла для хунати может быть секретом вековой давности. Я верю, что некоторые лесные племена его давно уже знают.
Он грустно посмотрел мимо американца.
— Поклонение дереву — такая же древняя религия, как и само человечество. Священное Дерево шумеров, поляны Додоны, дубы друидов, ясень Игдрассил в Норвегии и даже наша новогодняя елка — все это исходит из примитивных верований в другую, чужую жизнь, которая существует рядом с нами на Земле.
Я думаю, что несколько тайных адептов всегда знали, как приготовить подобный наркотик, который позволял им вступать в контакт с этой другой жизнью, переходя на ее уровень и замедленный темп.
Фаррис удивленно уставился на него.
— Но как вам удалось приобщиться к этому таинству? Ведь без сомнения это «святая святых», тайна для непосвященных!
Берроу пожал плечами.
— Местные жители благодарны мне за то, что я спасаю джунгли от возможной смерти.
Он прошел через комнату и, подойдя к углу, который был переоборудован под химическую лабораторию, взял пробирку. Она оказалась наполнена грязными маленькими спорами серо‑зеленого цвета.
— Это Бирманская гниль. Она охватила все леса к югу от Меконга. И она смертельна для тропических деревьев. Листья растений опадают и увядают без гниения, хотя и называется эта болезнь — гниль. Я показал племенам, как остановить ее. В награду они приобщили меня к секте хунати, то есть сделали посвященным.
— Но я все равно не понимаю, почему такой образованный человек, как вы, решил влезть во всю эту тумбу‑мумбу, — спросил Фаррис.
— Боже, да я и пытаюсь объяснить вам. Мое профессиональное любопытство заставило меня присоединиться к обряду и принять наркотик. — Берроу продолжал: — Но вы, как и Лиз, не хотите меня понять. Вы не можете принять чудо и странности и… красоты этой другой жизни.
Что‑то в глазах Берроу, в его лице заставило Фарриса похолодеть. Его слова будто опустили вуаль на старое и знакомое, сделав его странным и пугающим.
— Берроу, послушайте. Вы должны немедленно покончить с хунати и покинуть это место.
Француз загадочно улыбнулся.
— Я знаю. Я уже говорил себе это много раз. Но я не уйду. Как я могу покинуть то, что является раем для ботаника.
В комнату вошла Лиз. Она грустно посмотрела на брата и произнесла:
— Андре, брось все это и давай поедем домой.
— Или вы настолько поглощены этим обрядом, что вам наплевать на разбитое сердце сестры? — добавил Фаррис.
Берроу вспыхнул:
— Спелись! Вы обращаетесь со мной, как с наркоманом, даже не зная, к какому чуду я прикоснулся. Я попал в другой мир на Чужую Землю, которая постоянно находится вокруг нас и которой мы не видим. И я буду возвращаться туда снова и снова.
— Ну что же, тогда используйте свой наркотик и снова станьте хунати, — грубо произнес Фаррис.
Берроу отрицательно покачал головой.
— Нет?! — удивленно переспросил Фаррис. — Хотя да! Я понимаю. Вы не сделаете этого, потому что если сделаете, мы опять приведем вас обратно. Когда вы хунати, вы не в состоянии сопротивляться нам.
Француз пришел в ярость.
— Я могу остановить вас! Вы мешаете мне!
— Не можете, — лукаво произнес Фаррис. — Когда вы находитесь в ступоре, вы бессильны против нормальных людей. А я пытаюсь спасти ваш рассудок.
Берроу выбежал из комнаты без ответа. Лиз посмотрела на американца. По ее лицу текли слезы.
— Не волнуйтесь, — постарался он успокоить ее. — Со временем он преодолеет это.
— Я не боюсь, — прошептала девушка. — Но «чужая жизнь» стала для него навязчивой идеей.
Фаррис согласился. Каков бы ни был соблазн этого другого мира, он захватил в свои сети Берроу.
Холод прошел по коже Фарриса, когда он представил себе человека в этом чужом, неведомом мире, живущем жизнью в сотни раз медленнее нормальной.
В тот день бунгало было необычно тихим, Берроу заперся в своей лаборатории, а Лиз ходила по дому с печальными глазами.
Но Берроу не пытался убежать, хотя Фаррис предполагал стычку. К вечеру, казалось, он пришел в себя и даже помог приготовить ужин.
За ужином он вел себя необычно весело. Но его шутки не понравились Фаррису. Никто из них не говорил на ту тему, которой были заняты все их мысли.
Берроу ушел, и Фаррис сказал Лиз:
— Идите спать. Вы провели столько бессонных ночей, что засыпаете прямо на ходу. Я покараулю.
Дойдя до своей комнаты, Фаррис почувствовал, что его тоже охватывает сонливость. Он опустился в кресло, борясь с тяжестью, давившей на его веки.
Затем внезапно он понял.
— Это снотворное, — крикнул он. Но его голос прозвучал не громче шепота. — В еде что‑то было.
— Да, — услышал он отдаленный голос. — Да, Фаррис.
Вошел Берроу. Он вырос как скала перед затуманенными глазами Фарриса. Берроу подошел ближе, и Фаррис увидел в его руке шприц с зеленой жидкостью.
— Простите, Фаррис, — сказал он, закатывая рукав американца.
Фаррис не мог сопротивляться.
— Мне очень жаль, что приходится это делать с вами и Лиз. Но вы вмешались. И это единственная возможность заставить вас не пытаться вернуть меня назад.
Фаррис почувствовал укол. И все. Он больше ничего не осознавал. Наркотический транс охватил его.

ГЛАВА 4. НЕВЕРОЯТНЫЙ МИР

Фаррис проснулся. Сначала он не мог понять, что же с ним произошло, но вскоре память подсказала, и он до мельчайших подробностей вспомнил вечер, ужин и Берроу со шприцем в руке.
В момент, когда Фаррис пришел в себя, был день. Он наступал и проходил каждые несколько минут. В комнате то зависала тьма ночи, то внезапно рождались лучи рассвета, то наступал полдень, то снова ночь.
Фаррис беззвучно наблюдал за этой бесконечной сменой тьмы и света.
Дни сократились до минут? Но как это возможно? А затем, когда он полностью проснулся, он вспомнил.
— Хунати! Он ввел наркотик мне в вену!
Да, теперь и он стал хунати и жил в темпе в сотни раз медленнее обычного. Вот почему дни и ночи проносились так быстро. Он уже прожил несколько дней.
Фаррис встал на ноги. Поднимаясь, он зацепился курительной трубкой за ручку кресла. Она не упала, а просто исчезла. А в следующий момент уже лежала на полу.
— Она упала, но упала так быстро, что я не видел этого. Его мозг не мог поверить в происходящее. Фаррис почувствовал, что его трясет.
Он попытался взять себя в руки. Это не волшебство и не наваждение, внушал он себе. Это всего лишь дьявольский секрет науки, но в этом нет ничего сверхъестественного. Фаррис себя чувствовал абсолютно нормально. И только быстрые смены дня и ночи говорили о том, что он изменился.
Неожиданно Фаррис услышал крик и побежал из гостиной бунгало. Ему навстречу выбежала Лиз. Она по‑прежнему была одета в просторные, не стесняющие движений брюки и куртку. Ее глаза переполнял страх.
— Что случилось? — кричала она. — Свет…
Фаррис взял ее за плечи.
— Лиз, держите себя в руках. То, что сейчас происходит, означает, что мы стали хунати. Это сделал ваш брат. Он подсыпал снотворное во время ужина, а затем ввел нам наркотик.
— Но зачем?
— Разве вы не понимаете? Он опять ушел в лес и стал хунати. Если бы мы остались нормальными, то смогли бы найти и вернуть его назад. Поэтому он изменил нас.
Фаррис пошел в комнату Берроу. Все было так, как он и ожидал. Француз исчез.
— Я пойду за ним, — твердо произнес он. — Он должен вернуться. Возможно, у него есть противоядие. Подождите здесь.
Лиз уцепилась за его руку.
— Нет, если я останусь здесь одна, то сойду с ума.
Фаррис видел, что девушка находилась на грани истерики. Он не был удивлен. Быстрая смена дня и ночи могли свести с ума кого угодно.
— Хорошо, — сдался он. — Подождите здесь, пока я постараюсь что‑нибудь найти.
Он вернулся в комнату Берроу и снял со стены большой тесак, используемый в джунглях для прорубания дороги. Затем он увидел кое‑что еще, что блистало на лабораторном столе ботаника.
И это Фаррис сунул себе в карман. Если он не сможет вернуть Берроу силой, то, возможно, используя это в качестве угрозы, можно будет заставить его поступать разумно.
Они с Лиз поспешили на веранду и начали спускаться по ступенькам, но в нерешительности остановились.
Лес перед ними теперь представлял из себя просто кошмар. Он кипел и бурлил беспокойной жизнью. Ветви ползли вверх, уничтожая друг друга в борьбе за свет, через них с невероятной скоростью пробивались лианы. Все звуки сливались в шуршащий рев.
Лиз отшатнулась.
— Лес теперь живой!
— Нет, он такой же, как и всегда, — постарался успокоить ее Фаррис, — это мы изменились. Мы сейчас живем так медленно, что нам кажется, что растения живут быстрее.
— И Андре там, среди них? — Но затем смелость вернулась к ней. — Я не боюсь.
Они направились через к лес к плато гигантских деревьев. В этом невероятном мире вокруг них все казалось нереальным.
В себе Фаррис не чувствовал никакой разницы. Никакого внутреннего ощущения замедления. Его движения и чувства казались ему нормальными. Единственное, что было не так, так это то, что вся растительность вокруг него теперь жила новой жизнью, которая представлялась животной в своей дикости.
Из‑под их ног выбивались травинки, тянущиеся к свету. Бутоны распускались, выпуская свои лепестки в воздух, выдыхали свой аромат и умирали. Листья появлялись на своих веточках, проживали всего лишь один момент и, оторвавшись, падали на землю. Лес вокруг них превратился в калейдоскоп цветов от бледно‑серого до желто‑коричневого.
Но жизнь леса совсем не была спокойной и мирной. Раньше Фаррису казалось, что растительный мир земли не такой, как животный, где нужно постоянно бороться за выживание. Теперь он видел, как сильно ошибался.
Неподалеку тропическая крапива оплелась вокруг гигантского папоротника. Подобно спруту ее усики охватывали и пронзали растение. Папоротник мучился. Он отчаянно боролся, пытаясь освободиться. Но жгучая смерть его побеждала.
Лианы подобно огромным змеям оплетались вокруг стволов деревьев, вонзая свои корни в живую кору. Деревья боролись с ними. Фаррис видел, как ветви пытались отбиться от смертоносных лиан. Эта картина напоминала борющегося человека, отчаянно пытающегося разжать кольца охватившего его питона.
В этом мире растения были подобны своим братьям — животным. Охотники и жертвы. Душащие лианы, смертельно красивые орхидеи оказались подобны раку, поедающему жизненную силу, ядовитые грибки — они стали волками и шакалами этого растительного мира.
Даже среди самих деревьев велась борьба за выживание. Пальмы, бамбуки и фикусы — все они знали, что такое боль, страх и смерть.
Фаррис мог слышать их. Теперь, когда его чувства оказались не столь замедленны, он воспринимал голоса леса, настоящие голоса, которые совсем не похожи на те звуки, которые издают ветки, когда по ним проходит ветер. Первобытный голос жизни и смерти, который говорил еще до того, как человек появился на Земле, и будет говорить, когда человек исчезнет.
Сначала Фаррис осознавал только этот гул. Теперь он мог различать отдельные звуки: слабые крики травинок и ростков бамбука, выбивающихся из земли, стон и вздохи умирающих ветвей, смех молодых листьев высоко в небе, тихий шепот оплетающихся лиан.
Он даже мог воспринимать их мысли. Вековые мысли деревьев. Фаррис почувствовал ужас. Он не хотел слышать этого.
Бег дня и ночи продолжался. Рассвет и закат с невероятной скоростью продолжали сменять друг друга.
Лиз, которая плелась за ним по тропинке, внезапно издала крик ужаса. Черная лиана, выскочившая из куста, набросилась на нее со скоростью змеи, пытаясь оплестись вокруг ее тела. Фаррис выхватил тесак и рубанул по лиане. Но она продолжала наступать с прежней яростью. Теперь ее кончик тянулся к нему.
Он ударил снова, чувствуя тошноту от ужаса, толкая девушку назад к краю плато.
— Мне кажется, — прошептала она, — что я слышу голоса леса.
— Это ваше собственное воображение, — сказал он ей. — Не слушайте!
Но он тоже мог слышать их! Это были очень слабые голоса, словно доносящиеся откуда‑то издалека. Фаррису казалось, что каждую минуту, которая в этом мире осознавалась днем, он все яснее мог воспринимать телепатические импульсы организмов, живших своей собственной жизнью рядом с человеком, но эта жизнь была невидима ему до тех пор, пока он — человек — не становился хунати.
Фаррису показалось, что ритм жизни леса изменился. Что после того как он расправился с лианой, лес стал ощущать их присутствие. Подобно яростной толпе, деревья вокруг них наполнились гневом, издавая крики и стоны.
Ветки рвались к Фаррису и девушке, лианы пытались их схватить и ужалить, словно змеи. Тонкие молодые деревца хлестали их, как прутья, бамбуковые ростки преграждали им путь.
— Это только наше воображение, — говорил он девушке. — Мы только представляем себе, что лес знает о нас.
Прежде всего Фаррис должен был сам поверить в то, что говорил, потому что иначе вокруг оставалось только темное безумие.
— Нет, — крикнула Лиз. — Нет, лес знает, что мы здесь!
Паника девушки угрожала разрушить самообладание Фарриса, а яростный шум леса все усиливался. Охотник бежал, таща за собой девушку, закрывая ее своим телом от гнева джунглей.
Они спешили на вершину плато. И всю дорогу их сопровождала постоянная смена дня и ночи. Теперь деревья вокруг казались гигантами; они сражались друг с другом, борясь за место под солнцем и нависая над двумя маленькими людьми, казавшимися по сравнению с ними пигмеями.
Но и маленькие растения у них под ногами продолжали яростно бороться с двумя бегущими людьми. Все сильнее и четче мозг Фарриса воспринимал телепатические импульсы.
Затем до мозга Фарриса донесся более сильный импульс, поглотивший все остальные. Это были мысли‑крики, призыв более глубокий и могущественный, более чужеродный, чем голос первобытной Земли.
— Остановите их! — эхом отдались эти мысли в мозгу Фарриса. — Остановите их! Убейте их! Они наши враги!
Лиз издала нервный крик:
— Андре!
И тогда Фаррис увидел его. Берроу стоял впереди под тенью монстроподобных баньянов. Его руки были подняты в сторону этих колоссов джунглей, словно он молился. А над ним и над всем лесом возвышались эти гиганты.
— Остановите их! Убейте их!
Эти таинственные крики‑мысли неумолчным гамом отдавались в мозгу Фарриса, но он старался не вслушиваться, подходя ближе и ближе…
Он знал, хотя отказывался верить в это, откуда неслись эти мысли и почему Берроу молился баньянам.
Да, эти гигантские колоссы были подобны богам. Они прожили много веков. Их ветви, подобно множеству рук, простирались к небу, а их корни, подобно сотням ног, глубоко уходили в землю.
Фаррис пытался отогнать от себя эту мысль. Он был человеком, человеком своего мира, и он не верил этим чужим богам.
Берроу повернулся к ним. Его глаза горели яростью. И прежде чем он заговорил, Фаррис понял, что француз уже не был больше нормальным человеком.
— Вы оба, уходите! — приказал он. — Глупцы! Зачем вы пришли за мной сюда? Идя через лес, вы убивали, и лес это знает!
— Послушайте, Берроу! — кричал Фаррис, пытаясь воззвать его к голосу разума. — Вы должны вернуться вместе с нами! Забудьте это безумие!
Берроу пронзительно засмеялся.
— Безумие в том, что Боги подняли свой голос гнева против вас? Вы слышите его в вашем мозгу, но боитесь прислушаться! Бойтесь, Фаррис! На это есть причина! Вы уничтожали деревья много лет, так же как убили несколько растений по пути сюда! И лес это знает! Он считает вас своим смертельным врагом!
— Андре! — сквозь рыдания произнесла Лиз. Она закрывала руками плачущее лицо.
Фаррис почувствовал, что находится на грани нервного срыва под влиянием этой безумной сцены. Непрекращающаяся смена дня и ночи, шум леса вокруг них, лианы, ползущие, словно змеи, ветки, бьющие по лицу, и гигантские баньяны, грозно возвышающиеся впереди.
— Это мир, в котором живет человек всю свою жизнь, но никогда не видит его! — кричал Берроу. — Я приходил в него снова и снова. И каждый раз все более отчетливо слышал голоса Великих!
Они самые древние и самые могущественные существа на нашей планете! Много веков назад люди знали это и почитали их за те знания, которым они могли научить. Они поклонялись им в виде ясеня Игдрассил и дуба друидов. Они поклонялись им в виде Священного Дерева! Но современные люди забыли эту другую Землю. Кроме меня, Фаррис, кроме меня! В этом мире я нашел такую мудрость, которая вам и не снилась. И вы, глупые слепцы, не сможете помешать мне!
В тот момент Фаррис понял, что уже поздно пытаться вразумить Берроу. Француз много раз бывал в этом мире и зашел в своем увлечении «другой жизнью» слишком далеко. Эта другая Земля была настолько чужда человечеству, словно находилась в иной вселенной.
Именно потому, что он боялся этого чужого мира, Фаррис и захватил с собой эту маленькую пробирку. Единственная вещь, которая могла бы заставить Берроу подчиниться.
Фаррис достал ее из кармана. Он держал ее так, чтобы французу было хорошо видно.
— Вы знаете, что это такое, Берроу! Вы также знаете, что я с этим сделаю, если вы меня на это толкнете!
Дикий страх промелькнул в глазах Берроу, когда он узнал пробирку из своей лаборатории и ее поблескивающее содержимое.
— Бирманская гниль! Вы не посмеете, Фаррис!
— Посмею! — глухим голосом произнес Фаррис. — И сделаю это, если вы не пойдете с нами, сейчас же!
В глазах Берроу перемешались гнев и страх, когда он смотрел на маленькую и такую безобидную с виду склянку. Он тяжело произнес:
— За это я убью вас!
Лиз вскрикнула. Черные лианы оплелись вокруг нее, стоящей и опустившей голову. Они пытались свалить ее на землю.
Казалось, шум леса стал триумфальным. К Фаррису и Лиз ползли все новые лианы, ветви, вьюнки и побеги, и в их головах звучали голоса растений, подобные раскатам грома.
— Убейте их! — сказали деревья.
Фаррис прыгнул навстречу этой живой массе, выхватив тесак. Он обрубил лианы, державшие девушку, и начал яростно наносить удары по ветвям, хлеставшим их.
Затем находящийся за спиной Берроу нанес Фаррису сильный удар по плечу. Тесак выпал из его рук.
— Я говорил вам не убивать, Фаррис! Я говорил вам!
— Убейте их! — проносились в голове чужеродные мысли.
Берроу теперь уже кричал. Его глаза ни на минуту не выпускали Фарриса из поля зрения.
— Беги, Лиз. Убегай из леса! Этот убийца должен умереть!
С этими словами он прыгнул на Фарриса, вцепившись в него мертвой хваткой.
Фаррис оказался откинут назад и прижат к одному из баньянов. Оба мужчины упали и покатились по земле. Лианы оплетались вокруг них, все сильнее сжимая свои смертельные тиски.
И тут лес словно взорвался.
В голове раздался оглушительный вопль. Вопль, полный нечеловеческой и жуткой боли.
Руки Берроу отпустили американца. Француз, плотно прикованный к своему противнику лианами, смотрел вверх полными ужаса глазами. И Фаррис увидел, что произошло.
Что вызвало этот неистовый мучительный вопль. Маленькая пробирка со спорами гнили ударилась о ствол одного из баньянов и с треском разлетелась на кусочки. И эти брызги серо‑зеленой гнили, быстрее чем пламя огня, начали расползаться по лесу. Гниль‑убийца продвигалась с ужасающей скоростью!
— Боже! — воскликнул Берроу. — Нет! Нет!
Даже по обычным человеческим меркам гниль распространялась очень быстро. Но для пребывавших в состоянии замедленной жизни она была подобна яростному огню смерти.
Болезнь прошлась по стволам и корням могущественных баньянов, пожирая листья и почки. С триумфом она пронеслась по земле, траве, кустарникам и перебралась на другие деревья.
Она прошлась также и по лианам, крепко державшим двух человек. В смертельной агонии живые путы рванулись и сжались еще крепче.
Фаррис чувствовал споры гнили у себя во рту и в носу. Чувствовал, как сильнее сжимались тиски сдавливавших его лиан. Мир вокруг начал темнеть.
Затем мелькнула яркая вспышка, и давление ослабло. Он услышал голос Лиз. Ее руки пытались оторвать его от умирающих, но все еще цепляющихся за него лиан, которые она частично обрубила. Наконец‑то он освободился.
— Мой брат! — простонала она.
С помощью тесака Фаррис обрубил остатки лиан, которые все еще держали Берроу. Когда он убрал их с лица француза, то увидел, что оно, искаженное от боли, стало темно‑лилового цвета. А в глазах навечно застыл мертвый холодный ужас. Лианы задушили его.
Лиз в истерике упала перед ним на колени. Но Фаррис резким движением поставил ее на ноги.
— Мы должны уходить отсюда! Он мертв. Но я могу нести его тело.
— Нет, — простонала она. — Оставьте его здесь, в лесу.
Мертвые глаза смотрели на смерть этого чужого мира, в котором он теперь оставался навсегда. Да, это было его место.
Сердце Фарриса щемило, когда они возвращались назад через этот умирающий лес, издававший предсмертные вопли. Серо‑зеленая гниль пожирала все на своем пути. Слабее становились телепатические мольбы. Он никогда не будет уверен в том, что когда‑то слышал их.
— Мы умираем, братья, мы умираем!
Наконец, когда Фаррису показалось, что агония уступила место покою, наступила внезапная перемена.
Прекратилась безумная скачка дня и ночи. Каждый период света и тьмы становился все длиннее и длиннее…
Из полубессознательного состояния Фаррис вернулся к действительности. Они стояли в лесу под пылающим солнцем.
Они больше не были хунати. Хлорофилловый наркотик завершил свое действие, и они вернулись к нормальному темпу жизни.
Мутными глазами Лиз смотрела на лес, который сейчас казался неподвижным и мирным и в котором продолжала распространяться серо‑зеленая смерть со скоростью, незаметной для человеческого глаза.
— Все тот же лес. Но теперь он окутан смертью, — глухим голосом произнес Фаррис. — Но мы вновь живем с нормальной скоростью и не можем видеть этого.
— Пожалуйста, давайте уйдем отсюда немедленно, — простонала девушка.
Потребовался час для того, чтобы им вернуться в бунгало и собрать необходимые вещи. Они направились в Меконг. Закат застал их на пораженной гнилью части леса, которая спускалась к реке.
— Она уничтожит весь лес? — шепотом спросила девушка.
— Нет. Лес будет сопротивляться и со временем победит. Это займет много времени, много лет, возможно, даже десятилетий.
Они шли дальше, а Фаррису казалось, что он слышит в своем мозгу отчаянный крик: «Мы умираем, братья!»
Фаррис не оглядывался. Но он знал, что никогда больше не вернется ни в этот, ни в какой‑либо другой лес. Он больше никогда не убьет ни одного дерева.

Эдмонд Гамильтон
Эволюция доктора Полларда

В ту ужасную ночь, которую я всеми силами пытаюсь забыть, нас в доме доктора Полларда было трое: сам доктор Джон Поллард, Хью Даттон и я, Артур Райт. В ту ночь доктор Поллард встретился со своей судьбой, столь страшной и трагической, что даже трудно себе представить. Теперь только я могу рассказать об этом, так как самого Полларда уже нет, а Даттон с тех пор доживает свой век в сумасшедшем доме.
По приглашению Полларда я и Даттон приехали в его уединенный коттедж. Мы все трое долгое время были друзьями и соседями по комнате в техническом университете Нью‑Йорка. Наша дружба, возможно, казалась немного необычной, так как Поллард был на несколько лет старше нас и обладал более спокойным характером. Мы с Даттоном готовились стать инженерами в то время, как Поллард учился на биолога.
Направляясь на север от Гудзона, мы с Даттоном пытались припомнить, что нам известно о карьере Полларда. Мы знали, что, получив научную степень магистра, а затем доктора, он долгое время работал в Вене с биологом Брауном, чьи смелые идеи внесли немалый переполох в умы всего цивилизованного мира. Мы также знали, что, вернувшись на родину, он полностью посвятил себя частным исследованиям, поселившись в отдаленном коттедже близ Гудзона, доставшемся ему по наследству, и сделавшись настоящим затворником. С тех пор мы ничего не слышали о нем, поэтому были сильно удивлены, получив телеграмму с приглашением провести вместе с ним уик‑энд.
Ранним летним вечером мы подъехали к прибрежной деревушке, где местные жители любезно объяснили нам, как добраться до коттеджа Полларда. Мы легко нашли его деревянный дом, построенный около сотни лет назад на небольшом холме над рекой.
Поллард вышел нам навстречу.
— Ого, мальчики, да вы выросли, — радостно воскликнул он. — Я‑то помню вас как Хью и Арта, университетских заводил, а теперь вы выглядите так, словно регулярно посещаете бизнес‑клуб и ведете разговоры только о купле‑продаже.
— Такова участь тех, кто занимается коммерцией, — пояснил Даттон. — Что о тебе не скажешь, старая ученая устрица. Ты выглядишь так же, как и пять лет назад.
И это было действительно так. Его долговязая фигура, спокойная улыбка и задумчиво‑любопытный взгляд не изменились. Однако вид Полларда наводил меня на некоторые размышления. В его поведении сквозило какое‑то необычное возбуждение. Словно почувствовав, что я думаю, он произнес:
— Если я и выгляжу немного взволнованным, то это только потому, что сегодня у меня великий день.
— Да, тебе действительно повезло, если удалось затащить таких славных парней, как мы с Даттоном, в твое убежище отшельника, — начал было я, но он покачал головой.
— Я не это имел в виду, Арт, хотя и очень рад, что вы приехали. Что же касается моего убежища, то ничего не говорите об этом. Я добился в этом доме таких результатов, каких никогда бы не получил в городских лабораториях.
Его глаза горели.
— Если бы вы только знали… Ну да ладно. Скоро вы все увидите. А сейчас давайте пройдем в дом. Думаю, вы голодны.
— Голодны, но только не я, — уверил я его, — мне вполне будет достаточно такой малости, как полбычка.
— Я тоже, — сказал Даттон. — Я недавно обедал. Дай мне пару дюжин сандвичей и цистерну кофе, и этого мне вполне хватит.
— Посмотрим, что мы сможем сделать, чтобы удовлетворить ваш изысканный вкус, — сказал Поллард, проводя нас вовнутрь.
Его большой дом оказался вполне удобным — с большими комнатами и широкими окнами, глядящими на реку. Мы сложили вещи в спальне, и Поллард повел нас осматривать его коттедж. В это время экономка и кухарка готовили обед. Нас больше всего интересовала его лаборатория.
Она находилась в маленькой пристройке, которая вполне гармонировала с коттеджем. Внутри была комната с белыми, покрытыми плиткой стенами, в которой стояло множество отполированных до блеска приборов. В центре комнаты находилась кубическая конструкция из сверкающего металла, заключенная в металлическую цилиндрическую оболочку, похожую на вакуумную трубу. В прилегающей комнате с каменным полом находились динамомашина, генераторы и движки его собственной электростанции.
Когда мы покончили с ужином, во время которого долго предавались воспоминаниям, уже наступила ночь. Экономка и кухарка ушли домой. Поллард объяснил, что прислуга у него не ночует. С сигарами мы удобно устроились в гостиной. Даттон бросил по сторонам оценивающий взгляд.
— Твое убежище совсем неплохо, — сказал он, — я бы и сам не отказался при возможности пожить здесь такой беззаботной жизнью.
— Беззаботной жизнью? — переспросил доктор. — Ты не прав, Хью. Дело в том., что за всю свою предыдущую жизнь я еще никогда не работал так неистово, как два последних года.
— Так над чем же ты, Бог мой, трудишься, — спросил я. — Ты занимаешься чем‑то таким непристойным, что нужно прятаться здесь, в глуши? Поллард захихикал:
— Именно так и думают в деревне. Они знают, что я биолог и что здесь у меня лаборатория. Эти бедняги суеверно полагают, что я занимаюсь здесь вивисекцией, причем в самой ужасной форме. Вот почему прислуга не остается здесь на ночь. Но откровенно говоря, если бы они знали, чем на самом деле я здесь занимаюсь, то давно бы уже умерли от страха.
— Ты пытаешься разыграть перед нами загадочного великого ученого? — спросил Даттон. — Если это так, то ты напрасно теряешь время. Маска, маска, я тебя знаю.
— Да, — подтвердил я. — Если ты хочешь заставить нас умирать от любопытства, то мы можем задать тебе хорошую трепку, как пять лет назад.
— Ага, только эта трепка обычно заканчивалась синяками и шишками на ваших лбах, — парировал он. — Но я не собираюсь мучить вас. Собственно говоря, я пригласил вас сюда именно для того, чтобы показать то, над чем я работаю, и чтобы вы помогли мне завершить мой труд.
— Помочь тебе? — переспросил Даттон. — Чем мы можем помочь тебе? Подержать червяка, пока ты будешь его препарировать? Вот тебе и выходные.
— Дело намного сложнее, чем вскрытие червяка, — сказал Поллард. Он откинулся на спинку кресла и некоторое время задумчиво курил, не произнося ни слова. Затем Джон неожиданно спросил: — Вы двое без сомнения знаете, что такое эволюция.
— Я знаю, что в некоторых штатах это слово принимают за ругательство, поэтому, произнося его, надо улыбаться, чтобы дать понять, что не имеешь в виду ничего обидного, — ответил я.
Поллард улыбнулся:
— Я думаю, вы знакомы с тем фактом, что вся жизнь на Земле началась с простейшей одноклеточной амебы и в результате последовательных эволюционных мутаций и изменений развилась до своих нынешних форм. Но эволюция все еще продолжается.
— Мы все это знаем, — подтвердил Даттон. — Если мы не биологи, то это еще не значит, что мы абсолютно невежественны в этой области.
— Замолчи, Даттон, — вмешался я. — Какое отношение имеет эволюция к тому, чем ты здесь занимаешься?
— Самое прямое, — ответил Поллард. Он наклонился вперед.
— Я попытаюсь объяснить все с самого начала. Вы знаете или говорите, что знаете, основные шаги эволюционного развития. Жизнь зародилась на этой планете в форме простейшей протоплазмы, желеобразной массы, из которой развились маленькие протоплазменные организмы. Из них, в свою очередь, в результате последовательных мутаций развились водоплавающие, ящерицы, млекопитающие. Венцом эволюции стал человек. Но процесс эволюции все еще хоть и медленно, но продолжается.
Все это известно биологам. Но есть два важнейших вопроса, которые все еще остаются без ответа. Первый: какова причина этих эволюционных изменений, этих медленных, но постоянных мутаций от низшего к высшему? Второй: как в результате дальнейшей эволюции будет выглядеть человек в будущем? В какие формы он эволюционирует и когда эта эволюция остановится? На эти два вопроса биологи пока не в состоянии ответить.
На мгновение Поллард замолчал, затем внезапно произнес:
— Я нашел ответ на первый вопрос, а сегодня собираюсь найти ответ на второй.
Мы в удивлении уставились на него.
— Ты нас разыгрываешь? — спросил я наконец.
— Нет, Арт, я абсолютно серьезен. Я действительно установил причину эволюции.
— И в чем же она заключается? — воскликнул Даттон.
— В том, в чем и предполагали некоторые биологи. В космических лучах.
— В космических лучах, — повторил я. — Вибрации из космоса, открытые Миллиганом?
— Да, космические лучи, ультракоротковолновое излучение, обладающее самой мощной пронизывающей вибрационной силой. Известно, что лучи приходят к Земле из далекого космоса. Давно предполагалось, что они оказывают огромное влияние на все формы жизни на Земле. И я доказал, что они действительно имеют значение, оказывая прямое воздействие на то, что мы с вами называем эволюцией. Эти лучи, пронизывая все живое, вызывают изменения в структуре организма, которые мы именуем мутацией. Эти изменения происходят очень медленно, но именно благодаря им за миллионы лет жизнь на Земле развилась от протоплазмы до человека и продолжает развиваться.
— Бог мой, ты это серьезно, Поллард? — воскликнул Даттон.
— Я настолько серьезен, что сегодня вечером готов рискнуть своей жизнью, чтобы подтвердить правоту своего открытия, — спокойно ответил Поллард.
Мы были ошарашены.
— Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, что в космических лучах я нашел причину эволюции, то есть ответ на первый вопрос. А сегодня ночью с их помощью я собираюсь ответить на второй и выяснить, что будет представлять из себя эволюция человека в будущем.
— Но как это возможно…
Поллард перебил:
— Вполне возможно. За последние несколько месяцев мне удалось сделать то, что не снилось ни одному физику в мире. Я сконцентрировал космические лучи, при этом снизив до нуля их смертоносный эффект. Вы же видели цилиндр в моей лаборатории. Этот цилиндр собирает космические лучи, попадающие на землю, и рефлектором направляет их в центр кубической камеры.
Теперь предположим, что поток лучей в миллион раз сильнее, чем в естественных условиях, пронзает тело человека, стоящего внутри куба. Что станет с человеком, который попадет под этот интенсивный поток? Он будет эволюционировать в миллион раз быстрее, чем в обычных условиях. За несколько часов или минут он пройдет через мутации, на которые человечеству понадобятся миллионы лет.
— И ты предполагаешь провести этот эксперимент? — воскликнул я.
— Да, предполагаю провести его на себе, — гордо произнес Поллард. — И узнать на собственной шкуре, какие эволюционные изменения ожидают человека в будущем.
— Но это безумие, — воскликнул Даттон. Поллард усмехнулся.
— Это вызов. Никогда еще не было предпринято попытки вступить в борьбу с силами природы. Но теперь этот вызов брошен.
— Но Даттон прав, — воскликнул я. — Поллард, ты работал здесь один так долго, что, возможно, это повлияло на твой рассудок.
— Вы пытаетесь сказать мне, что я немножко сошел с ума? — спросил Поллард. — Нет, я здоров и вполне осознаю то, что собираюсь сделать.
Выражение его лица изменилось, глаза горели.
— Неужели вы двое не понимаете, что это может значить для всего человечества? Возможно, люди будущего будут относиться к нам так, как мы сейчас относимся к обезьянам. Если мы используем мой метод и проведем человечество через миллионы лет эволюции одним прыжком, это ли не прекрасно?
Мои мысли путались.
— Боже правый, вся эта идея безумна от начала до конца, — протестовал я. — Ускорить эволюцию человеческой расы? Это что‑то из области запретного.
— Это из области великого, — ответил он. — И я знаю, что это можно сделать. Но кто‑то должен быть первым, должен пройти шаг за шагом по пути развития человека, чтобы узнать, какая стадия эволюции самая выгодная для него. Я знаю, такая стадия есть.
— И ты нас просишь принять в этом участие?
— Да, я войду в сконструированную мной кубическую камеру и позволю концентрированным лучам провести меня по дороге эволюции. Но мне нужен кто‑то, кто бы включал и отключал лучи в нужные моменты.
— Это невероятно, — воскликнул Даттон. — Если все это шутка, то она слишком далеко зашла.
Вместо ответа Поллард поднялся.
— Сейчас мы пойдем в лабораторию, — спокойно сказал он. — Я горю желанием поскорее начать эксперимент.
Я не помню, как мы добрались до лаборатории. В голове у меня все перепуталось. Только когда мы оказались у огромного куба, я начал осознавать реальность происходящего.
Поллард вошел в комнату с электростанцией. Пока мы с Даттоном в замешательстве смотрели на куб и цилиндр, на колбы и реторты с кислотами и все это странное оборудование вокруг нас, мы услышали жужжание генераторов. Поллард подошел к панели возле цилиндра и повернул один из выключателей. Раздался треск, и цилиндр засиял ослепительно белым светом.
Поллард указал на белый кварцевый диск в потолке куба, из которого исходил мощный поток ярких лучей.
— Сейчас цилиндр собирает космические лучи, — сказал он, — и эти лучи проходят через диск внутрь куба. Чтобы прервать пучок лучей, нужно всего лишь разомкнуть цепь.
Он показал нам, как это сделать.
Пока мы наблюдали за установкой, он быстро переоделся в спортивный костюм для бега.
— Это для того, чтобы было удобнее наблюдать за изменениями своего тела, — объяснил он. — Теперь я встану в куб, а вы на пятнадцать минут включите лучи. В грубом приближении это составит период в пятьдесят миллионов лет эволюции. Через пятнадцать минут вы разомкнете цепь и увидите, какие изменения произошли со мной. Затем мы возобновим процесс и будем продолжать такими же отрезками по пятьдесят миллионов лет.
— И когда же все это прекратится? — спросил Даттон.
Поллард пожал плечами.
— Когда прекратится сама эволюция, то есть когда лучи прекратят действовать на меня. Вы ведь знаете, как биологов всего мира интересует, какой будет последняя мутация человека. Сегодня мы это увидим.
Он было направился к кубу. Затем остановился. Вернулся к столу и достал из него запечатанный конверт, который передал мне.
— Это на случай, — сказал он, — если со мной произойдет нечто непредвиденное. В нем подписанное мной свидетельство, что вы не несете никакой ответственности за этот эксперимент.
— Поллард, оставь эту затею, — закричал я, цепляясь за его руку. — Еще не поздно. Все, что ты задумал, просто отвратительно.
— Боюсь, уже слишком поздно, — с усмешкой произнес он. — Если я отступлю сейчас, то уже никогда не смогу встретить свой собственный взгляд в зеркале. Мне будет стыдно. Ни один исследователь до меня никогда не был так одержим идеей пройти по дороге будущей человеческой эволюции.
Поллард вошел в кубическую камеру и встал прямо под диском. Он махнул нам, и я автоматически закрыл дверь и поднял рычаг в положение «включено».
Цилиндр наполнился ослепительно белым светом. И когда лучи из диска начали падать на Полларда, мы увидели, что все его тело начали сотрясать судороги, словно от ударов невиданной по мощности силы. Мы с трудом различали контуры его фигуры, окутанной белым светом. Я знал, что сами — космические лучи были невидимыми, но Полларду удалось каким‑то образом трансформировать их.
С замиранием сердца мы с Даттоном смотрели внутрь кубической камеры, едва различая очертания тела Полларда. В одной руке я держал часы, другая лежала на рычаге. Пятнадцать минут тянулись, словно пятнадцать столетий. В комнате зависла гробовая тишина, которую нарушало лишь жужжание генераторов и цилиндра, собирающего космические лучи.
Наконец‑то минутная стрелка показала четверть часа, и я разомкнул цепь. Свет внутри цилиндра погас. У нас обоих вырвался крик.
Внутри цилиндра стоял Поллард, все еще дрожа. Но это был уже не тот самый Поллард, который вошел в цилиндр пятнадцать минут назад. Он превратился в божество. Его тело излучало великолепную физическую силу и красоту. Он стал на несколько дюймов выше и шире в плечах. Его кожа приобрела нежно‑розовый цвет. Под тканью спортивного костюма выделялся каждый мускул, словно вылепленный великим скульптором.
Его лицо также изменилось. Исчезло выражение беспечного добродушия, которое заменило выражение безграничного интеллекта и энергии, светившееся в его ясных карих глазах. Я, помню, подумал, что перед нами не Поллард, а существо, настолько превосходящее нас, насколько мы превосходим троглодитов.
Он вышел из куба. До наших ушей донесся голос ясный и чистый, как звук колокола. Это звучал голос триумфатора.
— Вы видите! — воскликнул он. — Все получилось, как я и ожидал. Я обогнал все человечество на пятьдесят миллионов лет.
— Поллард, — я мог с трудом произносить слова. — Это ужасно, это…
Его глаза ослепительно сверкнули.
— Ужасно? Это прекрасно. Вы что, не понимаете, кто я теперь? Вот такое тело будет у всех людей через пятьдесят миллионов лет.
Он показал рукой вокруг.
— Вся эта лаборатория и вся моя предыдущая работа теперь кажутся мне детскими играми. Проблемы, над которыми я трудился годами, я теперь способен решать за несколько минут. Сейчас я могу сделать для человечества больше, чем все живущие на Земле люди, вместе взятые.
— Значит, ты остановишься на этой стадии? — радостно воскликнул Даттон. — Ты не пойдешь дальше?
— Конечно же, пойду. Если за пятьдесят миллионов лет эволюции человек так сильно изменился, что же будет с ним через сто, двести миллионов лет? Я собираюсь это выяснить.
Я изо всех сил вцепился в его руку.
— Поллард, послушай меня. Твой эксперимент удался. Стали реальностью твои самые несбыточные мечты. Теперь остановись. Подумай, что может произойти. О Боже. Я знаю твои амбиции. Ты хочешь стать величайшим благодетелем человечества. Но ты и так им станешь, остановившись сейчас. Ты можешь быть живым доказательством того, что станет с человечеством через пятьдесят миллионов лет. И с таким примером перед глазами все захотят стать такими же, как и ты.
Он с легкостью освободился от моего захвата.
— Нет, Артур. Я прошел лишь часть пути. И я пойду дальше.
Он вновь вошел в куб, а мы с Даттоном, разинув рты, беспомощно смотрели друг на друга. Происходящее вокруг казалось каким‑то кошмарным сном; лаборатория, кубическая камера, цилиндр, богоподобная фигура в нем, которая принадлежала Полларду или уже не Полларду.
— Включите излучение еще на пятнадцать минут, — скомандовал он. — Увидим, что будет через сто миллионов лет.
Его голос и взгляд были повелительными. Я взглянул на часы и поднял рычаг. Вновь цилиндр озарился ярким светом, вновь словно разряд тока прошел по телу Полларда.
Со все нарастающим нетерпением мы с Даттоном ожидали, когда истекут эти минуты. Поллард стоял в лучах света, который скрывал его от наших глаз. Что же он скрывал? Будет ли он изменяться дальше? Может быть, он превратится в какого‑то гиганта? Или останется прежним, так как уже достиг наивысшей стадии человеческого развития?
Когда время истекло, я резким движением разомкнул цепь. И в этот момент мы с Даттоном пережили шок. Поллард изменился вновь. Но теперь произошедшая с ним метаморфоза не была похожа на первое чудесное перевоплощение. Исчезли совершенная фигура и прекрасное лицо. Вместо этого его тело стало худым и сморщенным, через серого цвета кожу выпирали кости. Оно потеряло не только вес, но и рост, что компенсировалось за счет размеров головы.
Эта голова, которую поддерживала слабая тонкая шейка, казалась похожей на громадный восемнадцатифутовый шар, практически лишенный растительности. Но она торжественно возвышалась над хилыми плечами. Его лицо также сильно изменилось. Глаза стали больше, а рот и уши — меньше. Теперь казалось, что лицо состояло из одного лба.
Неужели это был Поллард? До наших ушей донесся его слабый тоненький голосок:
— Вы удивлены? Вы видите перед собой человека, опередившего вас в развитии на сто миллионов лет. На меня вы сейчас производите такое же впечатление, как на вас дикие волосатые пещерные люди.
— Но, Поллард, это чудовищно, — воскликнул Даттон. — Это перевоплощение ужаснее предыдущего. Если бы ты только остановился на первой стадии.
Глаза сморщенной головастой фигуры в кубе загорелись гневом.
— Остановиться на первой стадии? Теперь я рад, что не остановился. Человек, которым я был пятнадцать минут назад, вернее пятьдесят миллионов лет назад… теперь мне кажется полуживотным. Что представляло из себя его огромное звероподобное тело по сравнению с моим нынешним мозгом!
— Ты так говоришь, потому что на этой стадии теряешь все человеческие чувства и эмоции, — взорвался Даттон. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты теряешь все человеческое.
— Я прекрасно понимаю это, — фыркнуло существо, которое было когда‑то Поллардом. — И не вижу в этом ничего ужасного. Это означает лишь то, что через сто миллионов лет у человека будет доминировать интеллект, и его совершенно не будет интересовать физическая оболочка, в которую заключен мозг. Вам, двум отсталым существам, это кажется чудовищным, но для меня это естественно. Включайте опять лучи.
— Не делай этого, Арт, — крикнул Даттон. — Это безумие зашло слишком далеко.
Холодные глаза Полларда наблюдали за нами с презрением.
— Вы включите лучи, — приказал его писклявый голос. — Если нет, то я в течение секунды уничтожу вас и буду продолжать сам.
— Ты убьешь нас, — не веря своим ушам, промолвил я, — нас, твоих лучших друзей?
Его узкий рот, казалось, изогнулся в кривой усмешке.
— Друзей? Я на миллион лет перерос такую нелепую эмоцию, как дружба. Единственная эмоция, которую вы у меня вызываете, это презрение. Включайте лучи.
Его глаза вспыхнули каким‑то странным огнем и, словно поддавшись непреодолимой внутренней силе, я поднял рычаг. Вновь поток ярких лучей спрятал его от наших глаз.
Я не могу ничего сказать, какими были наши мысли в последующие пятнадцать минут, так как нас обоих переполнял ужас, не дававший мыслить спокойно. Однако я никогда не забуду того момента, когда установленное время истекло и я разомкнул цепь.
Эволюция продолжалась. Поллард, я не могу уже называть его этим именем, стоял в цилиндре. Его вид поразил нас.
Он превратился в громадную голову. Огромную лысую голову в ярд в диаметре, которую поддерживали хрупкие ножки, а над головой торчали маленькие отростки‑ручки. Глаза стали еще огромнее, как блюдца, а вместо ушей, носа и рта остались маленькие дырочки.
Когда он выбрался из куба на своих смешных ножках‑палочках, мы с Даттоном в ужасе отшатнулись. Существо заговорило. В его еле слышном голосе звучала гордость.
— Вы хотели удержать меня. Теперь‑то вы видите, чем я стал? Для подобных вам, без сомнения, я кажусь ужасным. Но мне вы кажетесь червями.
— Бог мой, Поллард, ты превратился в чудовище, — эти слова невольно вырвались у меня.
Его огромная голова повернулась в мою сторону.
— Ты называешь меня Поллардом? Но я уже больше не тот Поллард, которого вы знали, который когда‑то вошел в этот цилиндр. Все человечество, подобное вам, узнает силу того, кто превосходит его в развитии на сто пятьдесят миллионов лет.
— Что ты хочешь этим сказать? — воскликнул Даттон.
— Я хочу сказать, что с таким колоссальным мозгом я покорю без труда эту населенную жалкими людишками планету и превращу ее в свою лабораторию, в которой буду проводить эксперименты над людьми, как над кроликами.
— Но, Поллард, вспомни, зачем ты все это затеял! — крикнул я. — Пойти вперед и проложить дорогу будущей эволюции человека, чтобы принести пользу всему человечеству, а не порабощать его.
Огромные глаза на безобразной голове не изменились.
— Да, я помню, что у существа по имени Поллард, которым я был до сегодняшней ночи, имелись такие глупые амбиции. Сейчас я бы просто рассмеялся, если бы был способен на подобные эмоции. Благо человечества. А вы, люди, думаете о благе животных, которых покорили? Вот и я больше не думаю о благе людей.
Неужели вы, двое, не понимаете, как далеко я ушел от вас? Так же далеко, как вы от мамонтов. Посмотрите на это…
Он вскарабкался на кресло перед одним из лабораторных столов и начал возиться с ретортами и пробирками. Затем быстро смешал несколько компонентов.
Раздался взрыв, и в воздух взлетело зеленое облако дыма. Затем огромная голова, я не могу называть его иначе, перевернула колбу. На стол упал кусок сияющего металла. У нас просто перехватило дыхание. Это был слиток чистого золота, созданный за минуту путем смешивания компонентов.
— Вы видите, — спросила гротескная фигура, — что означает трансформация элементов для мозга, подобного моему. Вы, двое, уже не в состоянии понять уровень моего интеллекта. Если бы я захотел, я мог бы уничтожить всю жизнь на этой планете одним усилием мысли. Я мог бы создать телескоп, позволяющий мне заглянуть на планеты самых далеких галактик. Я способен при помощи мысли вступить в контакт с другими цивилизациями, даже не выходя из этой комнаты. И вы все еще считаете, что такой правитель не нужен вашему миру? Но я не буду править вами, я буду владеть вами, как владеют зверинцем.
— Ты не можешь, — воскликнул я. — Поллард, если в тебе осталось хоть что‑то от Полларда, оставь эту мысль. Мы убьем тебя собственными руками, прежде чем позволим осуществиться твоим чудовищным планам.
— Да, Боже, да! — кричал Даттон. Его лицо нервно подергивалось.
В отчаянии мы рванулись к этой огромной голове, но внезапно замерли на месте, встретившись с ней взглядом. Я почувствовал, что мы с Даттоном, словно два автомата, начали отступать назад.
— Вы хотите убить меня? — спросила голова, которая когда‑то была Поллардом. — Я мог бы без слов заставить вас убить друг друга. И вы бы сделали это не задумываясь. Что может ваш примитивный мозг против моего? Что могут все силы людей сделать мне, если лишь один мой взгляд превращает вас в марионеток, послушных моей воле?
Внезапно в моем мозгу пронеслась отчаянная мысль, вселившая в меня надежду.
— Поллард, подожди, — воскликнул я, — ты же собирался продолжить эксперимент. Если ты остановишься сейчас, то так никогда и не узнаешь, какие перевоплощения ждут тебя впереди.
Казалось, он размышлял.
— Это так, — наконец согласился он, — и хотя мне кажется, что я вряд ли смогу достичь более высокого уровня, я все же хочу убедиться в этом.
— Тогда тебе вновь придется встать под лучи еще на пятнадцать минут? — спросил я.
— Да, — ответил он. — Но сразу хочу предупредить вас, что даже изнутри цилиндра я смогу читать ваши мысли и убью вас обоих прежде, чем вы сумеете навредить мне.
Он вновь вошел в кубическую камеру. Мы с Даттоном подошли к выключателям. Несколько секунд мы смотрели на огромную голову перед нами, прежде чем белые лучи спрятали ее от нас.
В этот раз казалось, что минуты тянулись еще медленнее. Словно прошло несколько часов, прежде чем я разомкнул цепь.
В первый момент нам показалось, что огромная голова внутри цилиндра не изменилась. Но затем мы увидели, что это было не так. Вместо покрытой кожей головы с рудиментами рук и ног нашему взору предстала головообразная форма еще более огромных размеров, которую поддерживали два серых мускулистых щупальца. Она была вся сморщена и скукожена. Единственными чертами лица, если то, что предстало нашим глазам, можно назвать лицом, оставались два глаза, такие же маленькие, как и у нас.
— Боже мой, — простонал Даттон. — Из головы он трансформируется в мозг. Он полностью теряет человеческую внешность.
В наших головах раздалась мысль, которую послало это головообразное существо.
— Вы правильно догадались. Даже мое бывшее тело с огромной головой исчезло. Все атрофируется, кроме мозга. Я становлюсь ходячим, зрячим мозгом. Так, как я выгляжу сейчас, будет выглядеть все человечество через двести миллионов лет.
Казалось, он читал наши мысли.
— Вы не должны бояться. Того существа, каким я был на предыдущей стадии и которое угрожало вам, больше нет. Мой мозг значительно вырос. Я больше не хочу править людьми и вашей маленькой планетой.
Мой мозг ушел от вас в своем развитии еще на пятьдесят миллионов лет и обладает теперь такой силой и знаниями, которых я не мог и представить на той, предыдущей, стадии и которую не можете представить вы.
— Боже правый, Поллард, — воскликнул я. — Во что ты превратился?
— Поллард? — Даттон истерически захихикал. — Ты называешь это существо Поллардом? С Поллардом мы обедали три часа назад. Тогда он был человеком, а не этим монстром.
— Я стал тем, чем со временем станет все человечество, — раздался у меня в мозгу ответ существа. — Я уже и так далеко зашел по дороге человеческой эволюции и собираюсь пойти еще дальше до конца. Я хочу познать последнюю мутацию. Включайте лучи, я чувствую, что приближаюсь к последней стадии.
Я вновь дернул вверх переключатель, и вновь сильный поток ярких белых лучей скрыл от нас существо, бывшее когда‑то Поллардом. Я чувствовал, что схожу с ума от напряжения и ужаса последнего часа. Даттон все еще бился в истерике.
В проходящих минутах жужжание и треск этой адской машины отдавались в моих ушах подобно грому. Уже на грани нервного срыва я опустил рычаг. Лучи погасли, вновь открыв нашему взору существо внутри цилиндра.
Даттон начал истерически смеяться. Внезапно его смех перерос в рыдание. Не знаю, может быть, и я издавал подобные звуки, так как в тот момент я с трудом осознавал происходящее.
В кубической камере находился огромный мозг. Но на что он походил? На полу лежала серая мягкая масса размером в четыре фута. Она то и дело вздрагивала от прорезавших ее бесчисленных конвульсий. У этой серой массы‑мозга не оказалось никаких конечностей. Это был просто гигантский сгусток, который мой разум должен был бы все же называть мозгом.
Его мысль раздалась в наших обезумевших от страха головах.
— Теперь вы видите, что я стал только великим мозгом, каким в будущем станут все люди. Да, вы могли предположить и я тоже мог, когда был подобным вам, что именно таким и будет путь человеческой эволюции, что будет развиваться только мозг, а тело, которое станет ненужной ношей, атрофируется. Человек превратится в один гигантский мозг.
У меня не осталось никаких других органов, никаких других чувств, и все же я лучше вас осознаю Вселенную. Я знаю о существовании таких вещей, о которых вы даже не подозреваете. Я могу питаться чистой энергией, не прибегая к помощи неуклюжего тела, могу трансформировать ее. Я способен двигаться и действовать, несмотря на отсутствие конечностей посредством сил, не подвластных вашему пониманию.
Если вы все еще боитесь моих угроз, то забудьте о них. Теперь я превратился в чистый мозг и поэтому не испытываю никаких эмоций: ни любви, ни дружбы, ни амбиций, ни гордыни. Единственная эмоция, сохранившаяся у меня, если ее можно так назвать, это научное любопытство, стремление к познанию, горящее в каждом человеке, как только он взял в руки палку. Это будет единственным желанием, которое останется у человека.
— Мозг, гигантский мозг, — бормотал Даттон в замешательстве. — Здесь, в лаборатории Полларда. Но где же сам Поллард? Он же был здесь.
— Значит, со временем все люди станут такими? — воскликнул я.
— Да, — прозвучал ответ у меня в голове. — Через двести пятьдесят миллионов лет человечество, каким вы его знаете сегодня, прекратит свое существование. Пройдя через все стадии, через которые прошел я сегодня вечером, человеческая раса разовьется в гигантский мозг, который заселит не только Солнечную систему, но и другие миры.
— Так вот каков конец дороги человеческой эволюции?
— Нет, я думаю, что из этого гигантского мозга он разовьется еще в более высокую форму, — ответил мозг. Мозг, который еще три часа назад был Поллардом. — Сейчас я собираюсь выяснить, какой будет эта высшая форма. Я думаю, что это будет самая последняя мутация, вместе с которой я достигну конца человеческой эволюции, последняя и высшая форма, в которую мы все разовьемся. Включайте опять лучи, — скомандовал мозг, — и через пятнадцать минут мы узнаем, какова будет она.
Моя рука легла на переключатель, но Даттон, вцепившись в меня железной хваткой, пытался оторвать меня от пульта управления.
— Нет, Арт, — громко кричал он. — Мы уже достаточно настрадались. Давай не будем смотреть на ужасный конец. Бежим отсюда.
— Я не могу, — воскликнул я. — Я хочу увидеть результат, я должен его увидеть!
— Включайте лучи, — приказал мозг.
— Конец пути, последняя мутация, — бормотал я. — Мы должны увидеть, должны.
Я повернул выключатель. Из рефлектора вновь хлынули лучи, спрятав от нас огромный мозг. Глаза Даттона безумно застыли в одной точке. Он просто повис на моей руке.
Минуты шли. Каждый удар часов отдавался колоколом в моей голове. Я не мог пошевелиться. Стрелка приближалась к роковой отметке. Когда она достигла ее, я внезапно вырвался из оцепенения и в порыве нахлынувшей на меня силы дернул рычаг и рванулся к цилиндру.
Огромный серый мозг исчез. Вместо него на полу лежала бесформенная масса прозрачного желеобразного вещества. Она не шевелилась. Я протянул трясущуюся руку и, открыв дверцу кубической камеры, дотронулся до нее. Из моего горла вырвался душераздирающий крик. Это был крик мученика ада, который не способен издать ни один человек.
Масса внутри цилиндра оказалась простейшей протоплазмой. Так вот каков конец эволюции, высшая форма человеческого развития, последняя мутация! Дорога человеческой эволюции оказалась спиралеобразной, вернувшись к своим первоистокам. На поверхности Земли появились первые простейшие организмы, затем морские, земноводные, млекопитающие и человек. И человек, пройдя в будущем через все формы, которые мы видели сегодня ночью: сверхсущество, бестелесная голова, гигантский мозг, — вновь превратится в протоплазму, из которой возник.
Теперь я точно не могу сказать, что потом произошло. Я помню, что рванулся к этой гротескной массе, отчаянно отчаянно выкрикивая имя Полларда и еще что‑то, чего сейчас не могу вспомнить. Я помню только то, что Даттон тоже что‑то кричал, перемежая крики припадками безумного смеха. Словно умалишенный, он носился в приступе ярости по лаборатории. И тут я услышал звук разбивающегося стекла и шипение вырвавшихся на свободу газов. Затем вспыхнуло яркое пламя, охватившее своими языками все вокруг.
Наверное, я тоже лишился бы рассудка, не начнись пожар. Придя в себя, я потащил безумно хохочущего Даттона к двери и выволок его на улицу. Я помню, как мы упали на прохладную и мокрую от утренней росы траву. Помню, как взвились в небо языки пламени, охватившие дом Полларда. В тот момент я взглянул в лицо Даттона, извивающегося в безумном хохоте, и понял, что теперь ему суждено смеяться так всю оставшуюся жизнь.
Так заканчивается мое повествование об ужасной судьбе доктора Полларда. Как я сказал в самом начале, теперь только я остаюсь единственным свидетелем происшедшего, так как из Даттона с тех пор нельзя вытянуть ни одного разумного слова. В больнице, где он сейчас находится, считают, что его состояние — это результат шока, полученного во время пожара, в котором погиб Поллард.
Я рассказал эту историю с единственной целью, чтобы разделить с людьми переполняющий мою душу ужас и избавиться от глубокой депрессии. Я снова и снова вспоминаю события, произошедшие в ту ночь в доме Полларда. Своими собственными глазами я наблюдал за процессом человеческой эволюции, за этим бессмысленным прыжком от простейшей протоплазмы через мириады форм бесконечной боли и борьбы, результатом которого стало возвращение к самому началу.
Будет ли этот цикл эволюции повторяться снова и снова в нашем и других мирах бесконечно и так бессмысленно? Является ли этот колоссальный цикл неизбежным и необходимым так же, как и цикл развития Вселенной, создающей из туманностей мириады солнц, из солнц — черные дыры, а из них вновь туманности?
Или же это еще не конец? Возможно, есть еще какая‑то форма, которую мы не способны воспринять? Не знаю, что из этого правда. Но если правда то, что я видел своими глазами в ту ночь в доме Полларда, то она будет преследовать меня как кошмарный сон до конца жизни. И если мир поверит в мою историю, то, думаю, уже никто не сможет после этого спокойно уснуть. Но я буду молить Бога, чтобы в нее никто не поверил.